Бернард Корнуэлл 
Меч королей

Саксонские хроники – 12

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66059028
«Бернард Корнуэлл Меч королей»: 2021
ISBN 978-5-389-19991-0
Аннотация

Король Альфред Великий в своих мечтах видел Британию единым государством, и его сын Эдуард свято следовал заветам отца, однако перед смертью изъявил последнюю волю: королевство должно быть разделено. Это известие врасплох застает Утреда Беббанбургского, великого полководца, в свое время давшего клятву верности королю Альфреду. И еще одна мучительная клятва жжет его сердце, а слово надо держать крепко… Покинув родовое гнездо, он отправляется в те края, где его называют не иначе как Утред Язычник, Утред Безбожник, Утред Предатель. Назревает гражданская война, и пока две враждующие стороны собирают армии, неумолимая судьба влечет лорда Утреда в город Лунден. Здесь состоится жестокая схватка, в ходе которой решится судьба страны…
Двенадцатый роман из цикла «Саксонские хроники».
Впервые на русском! 

Бернард Корнуэлл
Меч королей

Bernard Cornwell
SWORD OF KINGS
Copyright © 2019 by Bernard Cornwell
All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»
Перевод с английского Александра Яковлева
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина
Карта выполнена Вадимом Пожидаевым-мл.

© А. Л. Яковлев, перевод, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

* * *

«Меч королей»
посвящается Сюзанне Поллак

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.
Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий» или «Кембриджским словарем английских географических названий» для эпох ближайших или включающих время правления Альфреда — 871–899 годы н. э. Но даже это решение не гарантирует от ошибок. Название острова Хайлинга в 956 году писалось и «Хейлинсиге», и «Хаэглингейгге». Сам я тоже не был слишком последователен, используя современную форму «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд», тем самым избегая намека на то, что границы древнего королевства могли совпадать с границами современного графства.
Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Андефера  — Эндовер, Уилтшир
Басенгас  — Бейсинг, Гемпшир
Беббанбург  — Бамбург, Нортумберленд
Бемфлеот  — Бенфлит, Эссекс
Веала  — Уолбрук, Лондон
Верламесестер  — Сент-Олбанс, Хартфордшир
Викумун  — Хай-Уиком, Бакингемшир
Вилтунскир  — Уилтшир
Винтанкестер  — Винчестер, Гемпшир
Глевекестр  — Глостер, Глостершир
Гримесби  — Гримсби, Линкольншир
Дамнок  — Данвич, Суффолк
Истсек  — Эссекс
Йорвик  — Йорк, Йоркшир (датское название)
Канинга  — Канви-Айленд, Эссекс
Колнесестер  — Колчестер, Эссекс
Контварабург  — Кентербери, Кент
Крепелгейт  — Криплгейт, Лондон
Лиган  — река Ли
Линдисфарена  — Линдисфарн (Священный остров), Нортумберленд
Линдкольн  — Линкольн, Линкольншир
Луддгейт  — Ладгейт, Лондон
Лунден  — Лондон
Лупиэ  — Лечче, Италия
Мамесестер  — Манчестер
Ора  — Оэр, Кент
острова Фарнеа  — Фарнские острова, Нортумберленд
пещера святого Кутберта  — Кадди-Кейв, Холберн, Нортумберленд
Свальван  — река Суйэл
Селмересбург  — Челмсфорд, Эссекс
Сестер  — Честер, Чешир
Сестрехунт  — Чешунт, Хартфордшир
Синингестун  — Кингстон-апон-Темз
Сиппанхамм  — Чиппенхем, Уилтшир
Скеапиг  — остров Шеппи, Кент
Страт-Клота  — королевство на юго-западе Шотландии
Судгевеорк  — Саутуарк, Лондон
Темез  — река Темза
Тотехам  — Тоттенхем, Большой Лондон
Туэд  — река Туид
Ферентон  — Фарндон, Чешир
Фернхамм  — Фарнхем, Суррей
Флеот  — река Флит, Лондон
Фугхелнесс  — Фолнесс, Эссекс
Фэфрешем  — Фэвершем, Кент
Хамбр  — река Хамбер
Хамптонскир  — Гемпшир
Хеабург  — вымышленное название для Уайтли-Касл, Камбрия
Хеоротфорда  — Хартфорд, Хартфордшир
Элентон  — Мейденхед, Беркшир
Эофервик  — Йорк, Йоркшир (саксонское название)

Часть первая
Пустые хлопоты

Глава 1

«Гидена» не вернулась.
Она была не первым сгинувшим моим кораблем. Море неспокойно и обширно, а корабли малы. «Гидена», что значило «Богиня», была меньше прочих. Построили ее в Гримесби на Хамбре и нарекли «Халигвэтер» — «Святая вода». Через год после спуска на воду ее выкупил я. Не желая иметь в своем флоте корабль с откровенно христианским названием, я заплатил девственнице, чтобы она пописала в трюм, переименовал судно в «Гидену» и вновь отдал рыбакам, только уже своим, беббанбургским. Они забрасывали сети вдали от берега. В день, когда ветер был особенно резким, небо серым, а высокие волны вскипали пеной, разбиваясь о скалы островов Фарнеа, «Гидена» не вернулась. Мы сочли, что она затонула, оставив в беббанбургской деревушке шесть вдовиц и вдвое большее количество сирот. Может, мне не стоило менять название: каждый моряк знает, что, переименовывая корабль, ты искушаешь судьбу. Впрочем, всем известно и то, что моча девственницы отводит беду. Вот только боги бывают такими же жестокими, как море.
Потом на своем корабле «Банамадр» прибыл Эгил Скаллагримрсон. Земли ему были пожалованы мной за службу и располагались на границе моих владений и королевства Константина Шотландского. В трюме драккара Эгила лежал труп.
— Его выбросило на берег близ Туэда, — сообщил Эгил. — Один из твоих, так ведь?
— Туэд? — переспросил я.
— Южный берег. Обнаружили тело на илистой отмели. Правда, чайки нашли беднягу раньше.
— Заметно.
— Так это один из твоих?
— Да, — подтвердил я.
Покойника звали Хаггар Бентсон. Был он рыбаком, кормщиком на «Гидене»; здоровенный детина, большой любитель эля, задира, покрытый шрамами множества драк. Хаггар поколачивал жену, но был хорошим моряком.
— Он ведь не утонул? — спросил Эгил.
— Нет.
— И не чайки прикончили его. — В голосе Эгила сквозило веселье.
— Нет, — признал я, — не чайки.
Хаггара зарубили. Труп был нагим и белым, походил на огромную рыбу, если не считать рук и того, что осталось от лица. По его животу, груди и бедрам шли большие рассеченные раны, тщательно промытые морем.
Эгил коснулся сапогом зияющей раны, тянувшейся у Хаггара от плеча до грудины.
— Я бы предположил, что убил его топор, — бросил норманн. — Но сначала кто-то отрезал ему яйца.
— Я заметил.
Эгил наклонился к трупу и разжал ему челюсти. Эгил Скаллагримрсон был сильным, но, чтобы открыть Хаггару рот, ему пришлось постараться. Челюсть хрустнула, Эгил распрямился.
— А также забрал зубы, — пробормотал он.
— И глаза.
— Это могли сделать чайки. Глазные яблоки им особенно по вкусу.
— Но язык оставили, — заметил я. — Вот бедняга.
— Жалкая смерть, — согласился Эгил, потом повернулся и посмотрел на вход в гавань. — Мне известны только две причины, по которым человека пытают, прежде чем убить.
— Две?
— Первая: они хотели позабавиться. Может, он оскорбил кого-то? — Эгил пожал плечами. — Вторая причина: нужно было заставить его говорить. Зачем иначе оставлять язык?
— Они? — спросил я. — Скотты?
Эгил снова перевел взгляд на обезображенный труп:
— Кого-то он зацепил за живое. Но скотты в последнее время тихие, на них это не похоже. — Ярл пожал плечами. — Может, личное что-то? Какой-нибудь рыбак, которого он обидел?
— Других тел нет? — уточнил я. На «Гидене» ушли шестеро мужчин и двое мальчишек. — Больше никого не нашли?
— Только этот несчастный. Но остальные еще могут болтаться где-то в море.
Что тут еще скажешь или сделаешь? Если «Гидену» захватили не скотты, то следовало предположить, что какой-то норманнский разбойник или же фризы воспользовались летней погодой, чтобы разжиться уловом сельди, трески, пикши, а также рабов. Как бы то ни было, «Гидена» пропала, и я подозревал, что уцелевшие из ее команды сидят сейчас на гребных скамьях захватчика. Подозрение почти переросло в уверенность, когда два дня спустя, после того как Эгил привез труп, саму «Гидену» выбросило на берег к северу от Линдисфарены. Волны прибили ее к песчаной отмели, и перед нами предстал лишенный мачты корпус, едва держащийся на плаву. Других тел мы не обнаружили. Только остов, который так и бросили в песках: осенние штормы доломают его.
Через неделю после того, как пустая «Гидена» приткнулась к берегу, пропала еще одна рыбачья лодка. День тот был удивительно безветренный и спокойный, какой только могли сотворить боги. Суденышко называлось «Свельве» — «Ласточка». Подобно Хаггару, его шкипер предпочитал забрасывать сети вдали от берега.
Впервые об исчезновении «Ласточки» я узнал, когда в Беббанбург пришли три вдовы, таща с собой щербатого священника по имени Гадд.
— Там оно, это… — промямлил поп, тряся головой.
— Это что? — спросил я, подавляя стремление подразнить священника, подражая его шепелявому из-за отсутствующего зуба выговору.
Отец Гадд трепетал, и недаром. Мне докладывали, что он в своих проповедях печалится, что господин их деревни язычник. Теперь, представ пред лицом этого самого язычника, поп подрастерял отвагу:
— Господин, Болгар Харульдсон, он этот…
— Мне известно, кто такой Болгар, — оборвал я его. Речь шла еще об одном рыбаке.
— Господин, он видел на горизонте два корабля. В тот день, когда «Свельве» пропала.
— Мимо проходит много купцов, — сказал я. — Странно было бы, если он не видел кораблей.
— Болгар говорит, что они сначала шли на север, потом на юг.
Перетрусивший дурак лопотал невнятно, но наконец я сообразил, что он хочет сказать. «Свельве» ушла на веслах в море, и Болгар, человек опытный, видел, где лодка скрылась из виду. А потом заметил мачты двух кораблей, которые подошли к месту, куда направлялась «Свельве», постояли недолго и повернули назад. Сама «Свельве» скрывалась за горизонтом, и единственным зримым доказательством ее встречи с загадочными кораблями было то, что их мачты двигались на север, остановились, а затем снова стали смещаться к югу. Эти маневры не походили на курс купеческого судна.
— Вам следовало прихватить с собой Болгара, — попенял я, после чего дал серебро трем вдовам и два пенни священнику за принесенную весть.
— Что они сказали? — поинтересовался Финан вечером.
Мы сидели на скамье на улице и смотрели на бескрайнее море, покрытое рябью; от воды отражался лунный свет. Из господского дома доносились звуки песни и смех. Там отдыхали мои воины, все, кроме двух десятков, расставленных часовыми по высоким стенам. Легкий восточный ветерок приносил запах моря. Ночь была спокойная, и покой воцарился над Беббанбургом с тех пор, как год назад мы пересекли горы и разбили Скёлля в его высокой крепости. После той жестокой битвы мы сочли, что норманны получили урок и западная часть Нортумбрии усмирена, но минующие перевалы путники приносили слухи, что северяне продолжают прибывать и драккары причаливают к западным берегам. Их воины алкали земель, но ни один из норманнов не провозглашал себя королем, как это сделал Скёлль, и никто не перебирался через горы, чтобы разорять беббанбургские угодья. Установился своего рода мир. Константин из Альбы — эту страну некоторые называют Шотландией — воевал с норманнами Страт-Клоты и конунгом Овейном. В итоге и Овейн, и Константин хотели жить с нами в мире, пока не разделаются друг с другом.
С шотландцами у нас установился «скоттский мир», как когда-то окрестил его мой отец, имея в виду регулярные набеги за скотом. Но набеги за скотом были всегда, да и мы не оставались в долгу, наведываясь в шотландские долины, чтобы вернуть угнанных у нас животных. Мы брали столько же, сколько забирали у нас. Проще было бы жить без набегов, однако даже в мирные времена молодых людей следует натаскивать в делах войны.
— Новость в том, что здесь объявились пираты. — Я кивнул в сторону моря и добавил: — И они захватили два наших судна.
— Пираты есть и будут.
— Мне это не нравится, — заявил я.
Финан, мой лучший друг, ирландец, в бою яростный, как все представители своего народа, и умелый как бог, рассмеялся:
— Дурной запах ударил в ноздри?
Я кивнул. Случается, что знание приходит ниоткуда: через ощущение, через едва уловимый аромат, через беспричинный страх. Боги оберегают нас и посылают это внезапное щекотание нервов, безошибочно предсказывающее, что среди в обманчиво-мирной рощице затаились убийцы.
— Зачем им понадобилось пытать Хаггара? — спросил я.
— Да потому, что он был тем еще ублюдком, понятное дело.
— Это-то ясно, — отозвался я. — Да только, боюсь, тут кроется кое-что похуже.
— Что предпримешь?
— Пойду на охоту, разумеется.
Финан рассмеялся:
— Заскучал?
Я ничего не ответил, и он снова захихикал.
— Тебе скучно, и ты просто ищешь повод поиграться со «Сперхафоком», — поддел он меня.
Это было правдой. Мне хотелось вывести «Сперхафок» в море, и потому я отправлялся на охоту.

«Сперхафок» получил имя в честь ястребов, гнездившихся в скудных беббанбургских лесах. Подобно хищной птице, этот корабль был охотником: длинный, с низким бортом в середине и дерзким штевнем с резным изображением головы ястреба. На банках его размещались сорок гребцов. Построили корабль два брата-фриза. Они сбежали со своей родины и завели верфь на берегу Хамбра, на которой и соорудили «Сперхафока» из доброго мерсийского дуба и ясеня. Остов его образовали, прибив по одиннадцать длинных досок с каждого борта, потом установили мачту из упругой нортумбрийской сосны, укрепленную вантами и несущую рей, на котором гордо раздувался парус. Гордо, ведь на парусе красовался мой герб, символ Беббанбурга: оскаленная волчья голова. Волк и ястреб, оба охотники и оба свирепые. Даже Эгил Скаллагримрсон, презиравший, подобно большинству норманнов, корабли саксов, да и их моряков, неохотно признавал достоинства «Сперхафока».
— Впрочем, это ведь корабль не совсем саксов, — говорил он. — Его строили фризы.
Независимо от того, кто строил корабль, «Сперхафок» был великолепен, когда в туманной дымке летнего утра проскользнул через узкую горловину беббанбургской гавани. Минула неделя с той поры, как до меня дошли вести про «Свельве», — неделя, в течение которой мои рыбаки не отходили далеко от земли. По побережью, по всем беббанбургским гаваням распространился страх, и вот «Сперхафок» шел искать мести. Был прилив, ветер стих, гребцы старались изо всех сил, корабль преодолевал течение, оставляя за кормой разбегающийся след. Тишину нарушали только скрип весел в уключинах, шепот воды за бортами, плеск невысоких волн, накатывающих на берег, да одинокие крики чаек над могучими стенами Беббанбурга.
Сорок человек ворочали длинные весла, еще двадцать сгрудились или между банками, или на носовой площадке. Все были в кольчугах, только оружие, копья, секиры и мечи гребцов сложили посреди трюма вместе с грудой щитов. Финан и я стояли на короткой палубе для рулевых.
— Может, ветер попозже поднимется? — предположил Финан.
— А может, и нет, — буркнул я.
Финан не чувствовал себя уютно в море и никогда не понимал моей любви к кораблям. Со мной он пошел только потому, что ожидалась драка.
— Впрочем, убийц Хаггара наверняка уже давно след простыл, — проворчал он, когда мы вышли из ведущего в гавань пролива.
— Возможно, — согласился я.
— Тогда мы попусту тратим время.
— Вполне вероятно, — отозвался я. «Сперхафок» кивал носом на длинных, резких волнах, и Финан ухватился за ахтерштевень, чтобы не упасть. — Присядь и выпей эля, — посоветовал я ему.
Мы гребли в направлении на восток. По мере того как воздух разогревался, с запада задул легкий ветерок, достаточный, чтобы моя команда подтянула рей к верхушке мачты, развернув парус с волчьей головой, и гребцы с облегчением втянули весла. «Сперхафок» двигался вперед, рассекая ленивые волны. Земля растаяла в дымке у нас за кормой. Близ островов Фарнеа ловила рыбу пара суденышек, но, выйдя в открытое море, мы не видели больше ни корпусов, ни мачт, словно оказались совсем одни в целом свете. Пока корабль потихоньку нес нас на восток, я позволял рулевому веслу по преимуществу просто скользить по воде. Ветра едва хватало, чтобы наполнять тяжелый парус. Солнце потихоньку поднималось, бо́льшая часть моих людей спала.
Время для грез. И я пытался вообразить, как выглядит Гиннунгагап — бездна между вечным пламенем и глыбами льда. Бездна, в которой сотворен был мир. Мы плыли посреди серо-голубой пустоты. Мои мысли блуждали так же неспешно, как шел корабль. Финан дремал. Частенько ветер затихал, и парус опадал, потом надувался с глухим хлопком, поймав новый порыв. Единственным явным свидетельством, что мы движемся, служила легкая рябь, расходившаяся от кормы «Сперхафока».
И в этой пустоте я думал о королях и о смерти. Эдуард был пока жив. Он называл себя Anglorum Saxonum Rex  — королем англов и саксов. Сначала захворал, потом выздоровел, заболел снова, и даже пронесся слух о его смерти. Но Эдуард был все еще жив. И это было хорошо, поскольку мне пришлось дать слово Этельстану, что, когда его отец умрет, я убью двух человек. Обещание-то я дал, а вот как смогу исполнить, не имел ни малейшего представления. Ведь чтобы сдержать слово, мне придется покинуть Нортумбрию и углубиться в Уэссекс. А для Уэссекса я был Утред Язычник, Утред Безбожник, Утред Предатель, Утред Элдердеофол, то есть Предводитель Демонов. Чаще всего меня называли просто Утредэрв, что означает «Утред Проклятый». В Уэссексе у меня имелось множество влиятельных врагов и мало друзей, поэтому оставалось одно из трех: я мог вторгнуться с небольшой армией, которая неизбежно будет разбита; мог пробраться с несколькими людьми, рискуя быть пойманным. Либо я мог нарушить обещание. Первые два выбора грозили мне смертью, третий — позорным клеймом человека, не сдержавшего слово, клятвопреступника.
У моей жены Эдит не было сомнений насчет того, как следует поступить.
— Нарушь клятву, — категорично заявила она.
Мы лежали в нашей опочивальне. Я пялился на потолочные балки, темные от копоти и ночного сумрака, и молчал.
— Пусть убивают друг друга, — втолковывала мне Эдит. — Эта драка — дело южан, не наше. Здесь нам ничего не грозит.
Тут она была права, в Беббанбурге мы были в безопасности, и все-таки ее настойчивость злила меня. Боги слышат наши обещания, и, нарушая клятву, мы рискуем навлечь на себя их гнев.
— Ты намерен погибнуть ради дурацкого обещания? — Эдит тоже разозлилась. — К этому ты стремишься?
Я хотел жить, но жить без пятна клятвопреступника на совести.
Рывок «Сперхафока» отвлек меня от тяжких дум. Корабль ускорился, поскольку ветер усилился; я снова подхватил рулевое весло и ощутил, как дрожь судна передается через ясеневое веретено. Хотя бы тут выбор прост: чужаки убили моих людей, и мы плыли по покрытому рябью и сверкающему на солнце мириадами искр морю, чтобы отомстить.
— Мы уже дома? — спросил Финан.
— Мне показалось, что ты уснул.
— Задремал только, — буркнул Финан, потом встал и огляделся. — А там корабль.
— Где?
— Там. — Он указал на север.
Финан был самым зорким человеком из всех мне известных. Пусть он и постарел, глаз у него оставался таким же острым, как прежде.
— Только мачта, без паруса, — добавил он.
Я вглядывался в дымку на горизонте, но ничего не видел. Потом будто бы заметил на фоне серого неба неровную черточку, словно нарисованную углем. Мачта? Я потерял черточку из виду, снова нашел и повернул корабль на север. Парус сопротивлялся, пока мы не выбрали шкот правого борта, после чего «Сперхафок» снова накренился под напором ветра, и вода громче зажурчала за бортами. Мои воины просыпались, разбуженные внезапным оживлением судна, и стали высматривать далекий корабль.
— Паруса на нем нет, — доложил Финан.
— Ветер для него встречный, — пробормотал я. — Поэтому он идет на веслах. Купец, скорее всего.
Едва успел я договорить, как тонкая черточка на горизонте исчезла, сменившись распущенным парусом. Теперь я видел его хорошо: прямоугольное пятно большого паруса различить было куда проще, чем мачту.
— Он повернул в нашу сторону, — заметил я.
— Это «Банамадр», — заявил Финан.
— Гадаешь! — Я расхохотался.
— Это не догадка, — возразил мой друг. — На парусе орел. Это Эгил.
— Ты видишь орла?
— А ты нет?
Теперь оба корабля плыли навстречу друг другу, и вскоре я четко разглядел побеленную известью полосу поверху борта, хорошо заметную на фоне темных нижних досок корпуса. Отлично были видны также черный контур распростершего крылья орла на парусе и орлиная голова на штевне. Финан оказался прав — это был «Банамадр», что означает «Убийца». Корабль Эгила.
Когда «Банамадр» подошел ближе, я спустил парус и оставил «Сперхафок» качаться на резвых волнах. Для Эгила это был знак, что он может встать к нашему борту, и я смотрел, как его корабль забирает в сторону, подходя к нам. Он был поменьше «Сперхафока», но такой же узкий, фризской постройки, и утеха для Эгила — как все норманны, нигде тот не был более счастлив, чем в море. Я смотрел, как волны разбиваются о штевень «Банамадра». Тот продолжал поворачивать, тяжелый рей опустился, люди втянули парус и уложили рей со свернутым парусом по длине судна. Затем с точностью, о которой любой моряк может только мечтать, «норманн» скользнул вдоль нашего правого борта. Человек на носу «Банамадра» бросил конец, с кормы полетел еще один, и Эгил отдал приказ команде свесить парус или плащи поверх побеленной полосы, чтобы при соприкосновении мы не повредили борта друг друга.
— Ты занят именно тем, чем я предполагаю? — спросил он с улыбкой.
— Даром трачу время, — отозвался я.
— Может, и не даром.
— А ты?
— Караулю ублюдков, захвативших твои корабли, разумеется. Можно подняться на борт?
— Давай!
Норманн выждал, оценивая волну, потом прыгнул. Эгил — язычник, поэт, моряк и воин. Высокий, как я, он ходил с гривой длинных светлых волос. Его подбородок, острый, как штевень драккара, был чисто выбрит, у него были глубоко посаженные глаза, нос в форме секиры и улыбчивый рот. Мужчины легко проникались к нему расположением, а женщины еще легче. Я знал его всего год, но относился к нему с симпатией и доверием. По возрасту он годился мне в сыновья и привел семьдесят норманнских воинов, которые присягнули в обмен на земли, данные на южном берегу Туэда.
— Нужно идти на юг, — отрывисто заявил Эгил.
— На юг? — переспросил я.
Эгил кивком поприветствовал Финана:
— Утро доброе, лорд. — Он неизменно величал Финана лордом, что всех нас забавляло. Потом ярл посмотрел на меня. — Ты не даром тратишь время. Мы повстречали шотландского купца, плывшего на север, и он сказал, что видел в той стороне четыре корабля. — Эгил мотнул головой в южную сторону. — Это где-то в глубине моря, дальше от земли. Четыре саксонских корабля. Просто стояли. Один остановил его. Саксы потребовали три монеты за проход, а когда скотт отказался платить, забрали весь его груз.
— Они потребовали с него подать?
— От твоего имени.
— От моего имени?! — негромко, но раздраженно переспросил я.
— Я уже возвращался, чтобы сообщить тебе. — Эгил окинул взором «Банамадр», на котором находились четыре десятка воинов. — У меня маловато людей для схватки, но вдвоем мы, может, их и пощиплем?
— Сколько воинов на тех кораблях? — Финан оживился и вскочил на ноги.
— На том, что остановил скотта, было сорок. Еще два, по его словам, примерно таких же размеров, а четвертый поменьше.
— Пощиплем, — мстительно пообещал я.
Финан, слушая нас, наблюдал за командой Эгила. Трое дружинников с трудом снимали со штевня орлиную голову. Уложив тяжелую деревянную фигуру на короткий настил на носу, они поспешили на помощь остальным, отсоединяющим парус от рея.
— Что они делают? — осведомился Финан.
Эгил повернулся к «Банамадру».
— Если мерзавцы увидят корабль с орлом на парусе, то сообразят, что он боевой, — объяснил он. — А заметив моего орла, поймут, чье судно. Поэтому я решил заменить парус. — Норманн ухмыльнулся. — Корабль маленький, так что нас сочтут легкой добычей.
Я уловил его намек:
— Мне идти за тобой?
— На веслах, — уточнил он. — Если пойдешь под парусом, тебя быстрее заметят. Как только они клюнут на «Банамадр» как на живца, ты поможешь мне подсечь их.
— Помогу? — Я презрительно фыркнул, и Эгил рассмеялся.
— Но кто они? — спросил Финан.
Этот же вопрос не давал мне покоя все время, пока мы плыли на юг. Эгил вернулся на свой корабль и, подняв парус из неброской бурой материи, шел впереди. Вопреки предложению Эгила, «Сперхафок» тоже шел под парусом, но на полмили позади «Банамадра». На случай если моим людям предстояло вступить в бой, я не хотел изматывать их греблей, поэтому мы договорились, что, заметив неизвестные корабли, Эгил повернет. Он сделает вид, что бежит к берегу, и тем самым, как мы надеялись, завлечет врага в нашу засаду. При его повороте я опущу свой парус, чтобы противник не различил волчьей головы, а принял нас за другое купеческое судно, обещающее стать легкой добычей. Голову ястреба со штевня мы убрали. Большие резные фигуры призваны были расположить богов, испугать противника и отогнать злых духов. Но обычай предписывал, что в мирных водах их следует снимать, поэтому, не будучи прибиты или крепко привязаны, они легко удалялись.
— Четыре корабля, — спокойно проговорил Финан. — Саксы.
— Причем умные, — сказал я.
— Умные? Ты считаешь, что дразнить тебя — умное занятие?
— Они нападают лишь на суда из Беббанбурга, а остальные грабят. Как думаешь, сколько пройдет времени, прежде чем Константин прослышит, что Утред Беббанбургский прибирает к рукам шотландский груз?
— Скорее всего, уже прослышал.
— И сколько пройдет времени, прежде чем скотты решат наказать нас? — задал я вопрос. — Пусть Константин сражается с Овейном из Страт-Клоты, у него есть корабли, и он может послать их разорять наше побережье. — Я смотрел на «Банамадр», слегка накренившийся под ветром и оставляющий белопенный след за кормой. Быстрый и маневренный маленький корабль. — Кто-то хочет втравить нас в распрю со скоттами.
— И не только со скоттами, — добавил Финан.
— Верно, — согласился я. — Мимо наших берегов проходят суда из Шотландии, Восточной Англии, Фризии и изо всех родных земель викингов. Даже из Уэссекса. И у меня никогда не было заведено брать пошлину с их грузов. Если шотландский купец ведет мимо корабль, груженный шкурами или горшками, — это не мое дело. Конечно, если он зайдет в одну из моих гаваней, то заплатит сбор, но так все поступают. Но тут в моих водах объявляется небольшой флот и начинает собирать пошлину от моего имени. Сдается мне, я догадываюсь, откуда пришел этот флот. И если догадка верна, явился он с юга, из земель Эдуарда, Anglorum Saxonum Rex. 
«Сперхафок» врезался штевнем в зеленую волну, обдавая палубу густым дождем брызг. «Банамадр», подгоняемый крепнущим западным ветром, тоже зарывался носом. Оба судна шли на юг, чтобы выследить корабли, убившие моих людей. Если мои подозрения насчет этих разбойников справедливы, то мне предстоит свершить кровную месть.
Кровная месть — война между двумя семьями, поклявшимися ответить убийством на убийство. Первую такую войну я вел против Кьяртана Жестокого, вырезавшего всех домочадцев Рагнара Датчанина, усыновившего меня. Она была важна для меня и закончилась смертью Кьяртана и его сына. Но новая кровная вражда будет вестись против противника куда более могущественного. Врага с юга, из земель Эдуарда Уэссекского, где у него целая армия дружинников. Чтобы убить его, мне придется пойти туда, где его войско будет меня поджидать.
— Он поворачивает! — прервал Финан поток моих мыслей.
«Банамадр» и впрямь поворачивал. Парус его полз вниз, свет позднего утра играл на лопастях выдвигаемых весел. Длинные весла опустились и сделали гребок, и «Банамадр» устремился на запад, как если бы искал убежища в какой-то из нортумбрийских гаваней.
Похоже, время кровной мести пришло.

Мне нравился Этельхельм Старший. То был богатейший из уэссекских олдерменов, хозяин многих имений, радушный и даже щедрый человек. Тем не менее он умер моим врагом и пленником.
Я его не убивал. Взял в плен, когда он вышел на бой против меня, и обращался с ним с почетом, как этого заслуживал его ранг. Но потом он подхватил потовую горячку, от которой и угас, хотя мы заплатили двум христианским священникам, чтобы они за него молились. Мы укутали олдермена в шкуры и давали ему отвары из трав, способных, по словам женщин, его исцелить, но он умер. Его сын Этельхельм Младший посеял клевету, будто я убил его отца, и дал слово отомстить.
Я воспринимал Этельхельма Старшего как друга до тех пор, пока старшая его дочь не вышла за Эдуарда Уэссекского и не родила королю сына Эльфверда. Внук Этельхельма стал этелингом. Наследный принц Эльфверд! Обидчивый и капризный мальчишка, превратившийся в уныло-мрачного и самовлюбленного юношу, жестокого и тщеславного. Однако старшим сыном Эдуарда был не он, а Этельстан, который являлся также моим другом.
Так почему этелингом был не Этельстан? Потому что Этельхельм Старший распространил ложный слух, будто Этельстан и его сестра родились вне брака. Этельстана отправили в ссылку в Мерсию, где я повстречал мальца и полюбил. Он вырос и стал воином, человеком справедливым, и единственное, на что я мог пенять, так это на чрезмерную приверженность христианскому Богу.
И вот Эдуард заболел. Люди понимали, что он скоро умрет. А когда это произойдет, начнется распря между сторонниками Этельхельма, желающего видеть на троне Эльфверда, и теми, кто видит в Этельстане лучшего кандидата на трон. Уэссекс и Мерсия, объединенные шаткой унией, окажутся в огне междоусобной войны. Именно Этельстан добился от меня клятвы в том, что после смерти короля Эдуарда я убью Этельхельма Младшего и тем самым обезглавлю знать, которая соберется на витан, чтобы утвердить на престоле нового государя.
Вот почему мне предстояло отправиться в Уэссекс, где кишмя кишели мои враги.
Я дал клятву.
И я не сомневался, что Этельхельм послал корабли на север с целью ослабить меня, отвлечь, а если посчастливится, то и убить.

В летнем мареве проступили очертания четырех кораблей. Они покачивались на волнах, но стоило нам появиться, как чужаки поставили паруса и устремились в погоню.
«Банамадр», изображающий бегство на запад, опустил парус. Мы, как только заметили поворот «Банамадра», тоже спустили парус, чтобы враг не мог разглядеть волчьей головы Беббанбурга.
— На весла! — обратился Финан к сидящим на банках. — Гребите!
Летняя дымка редела. Я видел, как далекие паруса надуваются пузом под порывами ветра и приближаются к Эгилу, который использовал всего по три гребца с каждого борта. Выставить больше весел означало выдать, что это не «купец», а корабль-змей, полный воинов. Какое-то время меня подмывало последовать его примеру, потом решил, что четыре далеких чужака едва ли испугаются одинокого боевого корабля. Численный перевес был на их стороне, и я не сомневался, что, если этих людей послали убить меня, они не откажутся воспользоваться предоставившейся возможностью.
Как раз на возможность я и собирался им намекнуть.
Вот только клюнут ли они на наживку? Чужаки догоняли «Банамадр», несомые свежим ветром, и я, решив открыться, велел моим людям снова поднять большой парус. Зрелище волчьей головы наверняка наведет врагов на размышления, но они, скорее всего, сочтут, что в предстоящей схватке, пусть даже против Утредэрва, победа будет за ними.
Поднимающийся парус захлопал, заполоскал, потом наполнился ветром, и «Сперхафок» накренился, набирая скорость. Весла втянули, гребцы натягивали кольчуги, разбирали щиты и оружие.
— Отдохните, пока есть время! — обратился я к ним.
Море уже покрылось белыми полосами, гребни волн закручивались в пенные барашки. «Сперхафок» зарывался носом, обдавая палубу брызгами, потом поднимался и врезался в новый вал. Рулевое весло становилось все более непослушным, требовало всей моей силы, чтобы тянуть или толкать его, и дрожало от напряжения. Я продолжал идти на юг, навстречу четырем кораблям, бросая им вызов; Эгил последовал моему примеру. Двое против четверых.
— Думаешь, это корабли Этельхельма? — спросил Финан.
— Чьи еще?
— Едва ли он на одном из них, — буркнул ирландец.
В ответ я рассмеялся:
— Ему и дома в Вилтунскире неплохо. Эти ублюдки — наемники.
Ублюдки выстроились теперь в линию, поперек нашего курса. Три корабля на вид величиной со «Сперхафок», четвертый, самый дальний к востоку, был не больше «Банамадра». Корабль этот, заметив наш поворот к югу, медлил, как бы не спеша в битву. Мы находились далеко, но мне показалось, что на нем очень мало людей.
В отличие от трех больших собратьев, державших курс прямо на нас.
— Народу там хватает, — хладнокровно заметил Финан.
— Встреченный Эгилом шотландец утверждал, что на остановивших его кораблях было человек по сорок.
— На мой взгляд, их там больше.
— Скоро выясним.
— И еще у них лучники.
— Вот как?
— Я их вижу.
— У нас есть щиты, — напомнил я. — Лучникам же нужен устойчивый корабль, а не лодка, прыгающая на волнах, как необъезженный жеребец.
Мой слуга Рорик подал мне шлем. Не дорогой, с серебряным волком на гребне, а повседневный, принадлежавший моему отцу и всегда хранившийся на борту «Сперхафока». Металлические его нащечники проржавели, их пришлось заменить сделанными из вываренной кожи. Я нахлобучил шлем, и Рорик подвязал нащечники так, чтобы враг мог видеть только мои глаза.
У трех кораблей герба на парусах не было, но у самого западного, ближайшего к невидимому нортумбрийскому берегу, красовалась свившаяся кольцами змея, вышитая, скорее всего, шерстяными нитками, как и наша волчья голова. Большой лоскут ткани усилили канатом, образующим ромб, а на его фоне и располагалось черное тело змеи. Под штевнем судна поднимался белый бурун.
Эгил развернул «Банамадр» так, что вместо притворного и неловкого бегства в сторону гаваней нортумбрийского побережья он шел теперь на юг рядом со «Сперхафоком». Подобно мне, ярл поднял парус — когда мы поравнялись, его люди крепили шкоты. Приставив ладони ко рту, я крикнул через разделяющую нас полосу бурливого моря:
— Я нацеливаюсь на второй! — Моя рука указала на судно рядом с тем, у которого на парусе красовалась змея. Эгил кинул, давая знать, что услышал. — Но нападу на тот, что со змеей! — продолжил я. — И ты тоже.
— Я тоже! — подтвердил он. Норманн улыбался во весь рот, светлые волосы, выбиваясь из-под обода шлема, развевались на ветру.
Враги рассредоточились так, что против каждого из нас приходилось по два корабля. Если их план сработает, они зажмут нас с обоих бортов, и работа для мечей будет короткой, ожесточенной и кровавой. Я уклонился немного по ветру в сторону второго с запада судна и укрепил в них надежду на успех. При этом заметил, как два других больших корабля слегка изменили курс так, чтобы оказаться именно в том месте, где мы должны были пересечь их линию. Между ними сохранялись значительные расстояния, как минимум по четыре или пять длин корпусов судна, но промежутки эти постепенно сокращались. Меньший корабль, не такой быстроходный, как другие, тащился позади.
Корабль Эгила шел медленнее моего, потому что был короче, и начал отставать. Я приказал потравить правый шкот, придерживая «Сперхафок», и помахал Эгилу, указывая на свой правый борт, чтобы он держался с этого фланга. Норманн понял, и «Банамадр» потихоньку расположился в нужном месте. Мы намеревались вступить в бой одновременно, но не там, где рассчитывал противник.
— Черт! — выругался Финан. — На большом ублюдке полно людей!
— На каком именно?
— На том, что посередине. Десятков семь, если не восемь.
— А на том, со змеей?
— Может, сорок или пятьдесят.
— Хватит, чтобы напугать «купца», — сказал я.
— Ну, нас-то им не запугать, — процедил он.
Три больших судна продолжали идти на нас, уверенные в своем превосходстве.
— Остерегайся того ублюдка, — сказал ирландец, указывая на корабль посередине, с самым многочисленным экипажем.
Я смотрел на этот корабль. На носу у него возвышался выбеленный известью крест.
— Не важно, сколько людей у них, — ответил я. — Они убеждены, что нас всего сорок.
— Неужели? — Моя уверенность, похоже, удивила его.
— Они пытали Хаггара, — пояснил я. — Что мог он им сказать? Мерзавцы наверняка спрашивали, как часто наши суда выходят в море и какая на них команда. Его ответ?
— Что ты держишь в гавани два корабля, «Сперхафок» самый крупный из них и берет на борт сорок человек, иногда меньше.
— Вот именно.
— И что, как правило, в море его выводит Берг.
Берг — младший брат Эгила. Много лет назад я спас ему жизнь на валлийском берегу, и с тех пор он верой и правдой служил мне. Берг очень расстроился, что его не взяли в этот поход, но, пока мы с Финаном находились в море, он был лучшим начальником для оставленного в Беббанбурге гарнизона. Обычно я доверял это место сыну, но тот сейчас находился в срединных горах Нортумбрии, улаживал спор между двумя моими держателями.
— Они полагают, что нас около сорока, — сказал я. — Да на «Банамадре» еще десятка три.
Я рассмеялся, потом коснулся рукояти моего меча, Вздоха Змея, и крикнул Эгилу:
— Пора! Поворачивай!
Я налег на рулевое весло в направлении на ветер, и «Сперхафок» зарылся носом, прибавив хода.
— Туже парус! — последовал мой приказ. Ловушка сработала, и вскоре «змее» предстояло узнать, как дерутся «волк» и «орел».
Парус «Сперхафока» выбрали втугую, чтобы снова придать ему скорость. Он был быстрее вражеских кораблей. Всякий раз, когда корабль-змей всходил на волне, я замечал густую бороду из водорослей у него на днище. Он был тихоходным. Мы во время отлива вытаскивали наши корабли и соскребали поросль с корпуса, поэтому шли быстро.
— Я хочу потопить ублюдка! — крикнул я, снова повернувшись к «Банамадру». — Потом поворачиваем на восток, за вторым!
Эгил помахал, подтверждая, что слышал. Но это было не столь уж важно. «Сперхафок» мчался вперед, идя так круто к ветру, насколько я осмеливался держать, и при этом стремительно чертил по морю свою борозду, вздымая белый бурун под штевнем. Он летел на врага как птица, давшая ему имя, и Эгил без моей подсказки быстро сообразил бы, что я затеял.
— Хочешь таранить его? — спросил Финан.
— Если получится, — ответил я. — Займи место на носу. Если не смогу ударить как надо, перебирайся на него и убей их рулевого. А потом сбрось за борт рулевое весло.
Финан поспешил вперед, призывая своих людей следовать за ним. Мы приблизились к кораблю-змею настолько, что могли рассмотреть отряд воинов на его носу и копья в их руках. Шлемы сверкали на солнце. Один из врагов держался за форштаг, другой грозил копьем. В центре судна располагались стрелки, уже натянувшие на луки тетивы.
— Беорнот! Фолькбальд! — крикнул я. — Сюда! Несите щиты!
Беорнот могучий, надежный сакс, а Фолькбальд, великан-фриз, — сильнейший из моих воинов.
— Будете меня прикрывать, — велел я. — Видите тех лучников? Их цель — я.
Рулевой располагается в самом уязвимом месте на судне. Большинство моих воинов укрывались в трюме «Сперхафока», за поднятыми щитами. Финан и шестеро его бойцов также прикрылись, но мне-то приходилось стоять у рулевого весла. Стрелы скоро полетят. Мы сблизились настолько, что я видел шляпки гвоздей, вбитых в борта корабля-змея. Я посмотрел налево. Три других вражеских корабля поняли, куда мы идем, и повернули на помощь, но в результате этого поворота они пошли навстречу ветру, и паруса их прижало к мачтам. Матросы засуетились, спуская паруса, и вставляли весла в уключины. Но они не успевали, и корабли пятились, подпрыгивая на набегающих волнах.
— Пора! — прорычал Беорнот и вскинул щит: вражеские лучники выпустили стрелы.
С полдюжины стрел воткнулось в парус, остальные упали в море. В моих ушах раздавался шум волн, свист ветра в снастях. Потом я повернул рулевое весло, со всей силы навалившись на тяжелый валек, и заметил, что корабль-змей поворачивает на нас. Да только их рулевому следовало сделать это мгновением раньше, теперь уже поздно. Мы подошли близко и продолжали приближаться.
— Копья! — предупредил с носа Финан.
— Приготовиться! — взревел я.
Стрела скользнула по железному ободу щита Фолькбальда, острие копья оставило зарубку на палубе у меня перед ногами. Затем «Сперхафок» накренился, совершая поворот, и под порывом ветра обмакнул борт. Я пошатнулся, стрела с силой вонзилась в ахтерштевень. Тут «Сперхафок» выровнялся, парус его заполоскало, когда мы встали носом к ветру, из шпигатов бежала вода. А перекрывая плеск волн и вой ветра, слышались тревожные возгласы врага.
— Держись крепче! — скомандовал я своей команде.
И мы ударили.
Корабль с силой вздрогнул, резко остановившись. Раздался треск ломающегося дерева, испуганные крики, шум воды, проклятия. Бакштаг рядом со мной угрожающе натянулся, и на миг мне показалось, что наша мачта рухнет на нос, но сплетенный из тюленьей шкуры канат выдержал, хотя и задрожал, как задетая на арфе струна. Беорнот и Фолькбальд оба упали. «Сперхафок» въехал носом на вражеский корабль и теперь со скрежетом освобождался. Идя на таран, мы повернули прямо на ветер, и я боялся, что корабль потеряет ход и удар окажется недостаточно сильным, но разгона «Сперхафока» хватило, чтобы смять корпус «змея». Наш парус лег на мачту и отжимал нас назад, но, похоже, нос застрял во вражеском борту, потому что оба корабля оставались сцепленными. «Сперхафок» дал легкий крен на левый борт и, к моему ужасу, начал медленно оседать на нос. Потом раздался громкий скрип, «Сперхафок» вздрогнул, что-то затрещало, и судно резко выпрямилось. Наш штевень зажали разломанные доски корабля-змея, но мы высвободились.
«Змей» тонул. Мы ударили в него штевнем, самой крепкой частью корпуса «Сперхафока», и низкий фальшборт неприятеля раскололся, как яичная скорлупа. Вода хлынула внутрь, судно накренилось, трюм, нагруженный балластными камнями, быстро затапливался. Команда «змея», вся в кольчугах, была обречена, за исключением тех, кто успел уцепиться за наш корабль. Мы отошли назад и развернулись навстречу другим вражеским судам, а те, выдвинув наконец весла, устремились в атаку. Нас качало на волнах. Я скомандовал своим людям, чтобы выбрали левый шкот и потравили правый. Справа от меня корабль-змей лежал на боку среди белой пены, в окружении обломков. Потом он исчез, и последнее, что мы видели, — это маленький треугольный вымпел на верхушке накрененной мачты.
Я налег на рулевое весло, уповая на то, что «Сперхафок» набрал достаточный ход, чтобы откликаться на движения широкой лопасти, но он еще плохо слушался. Пленников, общим числом пятерых, втянули внутрь, люди Финана избавили их от кольчуг, шлемов и мечей.
— Сзади! — крикнул встревоженный Фолькбальд.
Ближайший из врагов, корабль с белым крестом на высоком штевне, надвигался на нас. Величиной он был как «Сперхафок» и казался тяжелее. Команда на нем располагалась более многочисленная, чем на «змее», но на весла капитан посадил всего двадцать четыре человека, по дюжине с каждого борта, потому что остальных готовил для прыжка на «Сперхафок». Облаченные в шлемы воины толпились на носу и, еще гуще, в средней части. По меньшей мере человек семьдесят, а то и больше. Запели первые стрелы. Они в основном угодили в наш парус, но одна просвистела рядом со мной. Я инстинктивно пошарил рукой, проверив, при мне ли Вздох Змея и Осиное Жало, и позвал Рорика.
— Да, господин! — откликнулся он.
— Приготовь мой щит!
Корабль с крестом на носу надвигался, а ветер увлекал нас ему навстречу. Враг шел медленно, потому что выгребал против ветра, был тяжелым и гребцы на нем явно неважные, так что едва ли он мог протаранить нас, как мы «змея», зато его воины могли с легкостью спрыгивать с высокого носа прямо в наш широкий трюм.
Тут наш курс внезапно пересек «Банамадр». Он шел по ветру, и я видел, как Эгил орудует кормовым веслом, поворачивая на крестоносный корабль. Рулевой на нем заметил приближение норманна и, хотя «Банамадр» был раза в два меньше, испугался тарана. Он приказал гребцам левого борта табанить, чтобы встретить угрозу со стороны Эгила носом. Он был уже так близко от нас, так близко! Я двинул рулевое весло — оно не сопротивлялось, а это означало, что «Сперхафок» не набрал ход и его гонит ветром к противнику. Бросив весло, я принял от Рорика щит.
— Приготовиться! — крикнул я и потянул Осиное Жало, мой сакс. Короткий клинок с шелестом вышел из подбитых войлоком ножен.
Вражеский корабль повернул в сторону Эгила, подходя бортом к нам. Его команда, в доспехах и при оружии, построилась для абордажа. С полдюжины стрелков вскинули луки. Потом в чреве вражеского корабля началась суета — это «Банамадр» скользнул вдоль его бакборта, ломая весла. Вальки весел с силой ударили в живот гребцам, корабль вздрогнул, лучники покачнулись, и выпущенные ими стрелы прошли мимо. Отдав шкоты и позволив парусу свободно полоскать, Эгил повернул нос судна так, чтобы он притерся к корме неприятеля. Его парни с секирами на длинных рукоятках стояли наготове. Штевень «Банамадра» скользнул по кормовой раковине противника, оба судна вздрогнули, секиры упали, стягивая корпуса. Первый норманн с боевым кличем перепрыгнул на корму «крестоносного».
Затем пришел наш черед. Сначала мы врезались противнику в весла правого борта, ломая и разбивая их в щепы. Это на миг задержало его. Один верзила, с перекошенным в крике ртом, прыгнул на «Сперхафок», но корабль дернулся в сторону во время его прыжка, и полный ярости крик перешел в вопль ужаса, когда смельчак упал между судами. Он лихорадочно пытался уцепиться за наш планширь, но мой воин сбросил его руки, и бедняга исчез, утянутый на дно весом своей брони. Ветер прижал корму нашего судна к корме неприятеля, и я перепрыгнул на его рулевую площадку, поддержанный Фолькбальдом и Беорнотом. Свирепые норманны Эгила уже зарезали рулевого и теперь дрались в середине судна. Я скомандовал своим следовать за мной и спрыгнул. Подвернувшийся мне на пути юнец, совсем еще мальчишка, завизжал от страха. Я пинком загнал его под банку для гребцов и велел сидеть там и не высовываться.
— Другой ублюдок на подходе! — крикнул со «Сперхафока» Осви — он был прежде моим слугой и вырос в славного бойца.
Я увидел, что последний крупный вражеский корабль идет на помощь судну, на которое мы навалились. Торольф, брат Эгила, оставался на «Банамадре» всего с тремя дружинниками; они отвалили от «крестоносного», позволив ветру отвести их с пути приближающегося корабля. Большинство моих воинов перепрыгнули вслед за мной, но нам негде было развернуться. Широкий трюм корабля полнился сражающимися. Норманны Эгила теснили врагов от банки к банке, их «стена щитов» перегородила большой корабль. Команда неприятеля оказалась зажата между неистовыми бойцами Эгила и людьми Финана, которые сумели пробиться к площадке на носу и, засев там, разили врага копьями. Главной нашей задачей было теперь отбить атаку третьего корабля, шедшего к нам на веслах. Я вернулся на рулевую площадку.
У приближающегося корабля тоже был крест на штевне, как у того, на котором мы сейчас вели бой. Крест темный, из просмоленного дерева, а за ним толпились воины с оружием и в шлемах. Корабль был тяжелым и тихоходным. Человек на носу выкрикивал распоряжения рулевому, указывая рукой на север. Медленно большой корабль повернул в ту сторону. Люди у него на баке вскинули щиты. Они намеревались навалиться на нашу корму и ударить дружинникам Эгила в спину. Гребцы по правому их борту вынимали длинные весла из уключин, и большое судно неспешно дрейфовало к нам. Гребцы разобрали щиты и вытащили мечи. Щиты без рисунка: ни креста, ни иного символа. Если этих людей послал Этельхельм, а я все больше укреплялся в этой мысли, им явно дали наказ скрывать правду.
— «Стена щитов»! — скомандовал я. — И держитесь!
Со мной на рулевой площадке находилось еще с десяток людей. Больше тут места не было, однако враги, толпившиеся на носу, намеревались составить нам компанию. Я выглянул в щель в палец шириной, остававшуюся между моим щитом и щитом Фолькбальда, и разглядел мощный штевень всего в нескольких футах от нас. Он приподнялся на волне, а потом врезался в нас, разломав планширь. Черный нос большого корабля заскрежетал по нашей корме, и я пошатнулся от толчка. Помнится, кто-то прыгнул на меня, занеся секиру; я поднял щит и почувствовал сотрясение, когда лезвие вгрызлось в ивовую доску.
Почти всякая схватка на корабле представляет собой мешанину слишком тесно прижатых друг к другу людей. В бою даже самая вышколенная «стена щитов» норовит раздаться вширь, потому что воины стремятся получить простор для своего оружия, но на корабле нет для этого места. Есть только смрадное дыхание врага, старающегося тебя убить, плотная масса людских тел и стали, стоны пронзенных клинками несчастных, смрад крови, стекающей по шпигатам, и смертоносная давка на неустойчивой палубе. Вот почему я извлек Осиное Жало. Это короткий клинок, не длиннее моего предплечья, но в этой гибельной давке нельзя орудовать длинным мечом.
Вот только давки не случилось. Корабль ударил, сломав нам планширь, но, хотя немалое число врагов изготовились спрыгнуть на нас, волны приподняли и отнесли их судно назад. Недалеко, всего на несколько шагов, но первые из прыгнувших попадали в воду, когда борта разошлись. Секирщик, оружие которого засело в моем щите, распростерся на палубе; Фолькбальд, стоявший справа от меня, махнул своим саксом, и воин завизжал как дитя, когда клинок пронзил кольчугу, проломил ребра и вошел в легкие. Я пнул его искаженное криком лицо, ткнул Осиным Жалом в густую бороду и увидел, как кровь брызнула на белесые доски палубы.
— Еще идут! — раздался за спиной крик Беорнота.
Я дернул Осиное Жало вбок, расширяя окровавленный разрез на глотке секирщика, потом вскинул щит и присел. Густая тень вражеского штевня снова нависала над нами, он снова врезается в наш борт, затем что-то тяжелое обрушилось на мой щит. Я не понял, что это, но заметил капающую с железного обода кровь.
— Поймал его! — вскричал Беорнот.
Он стоял сразу за мной и, подобно большинству воинов второй шеренги, сжимал копье с ясеневым древком, держа его наклоненным в сторону высокого носа вражеского корабля. Прыгавшие рисковали оказаться нанизанными на длинные острия. Очередная волна развела суда в стороны, и умирающий соскользнул с моего щита, когда Беорнот выдернул копье из его тела. Бедолага еще дергался, и Осиному Жалу снова нашлась работа.
Палуба к этому времени стала красной и липкой. Еще один противник, с перекошенным от ярости лицом, совершил гигантский скачок, ударив своим щитом с намерением проломить нашу линию, но Беорнот налег на меня со спины, и щит врага грохнул о мой, а сам он покачнулся в сторону борта. Он нанес укол саксом мимо моего щита, его щербатый рот раззявился в безмолвной злобе. Но клинок врага скользнул по кольчуге, я же двинул щитом вперед, и детина с проклятием сделал шаг назад. Я толкнул снова, и он заорал во всю мочь, летя в прогал между кораблями.
Ветер прижимал нас обратно к большому судну. Нос его на добрых три фута возвышался над нашей кормой. Пятерым удалось перескочить к нам на борт, и все пятеро погибли, и теперь те, кто располагался за высоким штевнем, попытались достать нас копьями. Уколы получались слабыми и только барабанили по нашим щитам. Какой-то человек подбадривал воинов:
— Это язычники! Потрудитесь во славу Божию! Захватите их и перебейте!
Но им не хватало духу взять нас на абордаж. Для этого пришлось бы прыгать на подставленные копья, поэтому враги потянулись к середине корабля, откуда им было бы легче к нам перебраться, да только парни Эгила уже покончили со своими противниками и ждали новой драки.
— Беорнот! — Мне кое-как удалось протиснуться через вторую шеренгу. — Оставайся тут. Не давай этим ублюдкам покоя.
Я оставил ему шестерых в помощь, а остальных повел к залитому кровью шкафуту.
— Осви! Фолькбальд! Мы перебираемся! Все вместе! Пошли!
Волны и ветер разворачивали нас так, что в любой миг корабли могли встать борт к борту. Собравшиеся в своем трюме враги выжидали. Ублюдки построили «стену щитов», и это говорило мне, что брать нас на абордаж они не собираются. Напротив, в их планы входит заманить нас на свой корабль и обломать зубы об их щиты. Враги не кричали, и вид у них был напуганный, а струсивший враг уже наполовину побежден.
— Беббанбург! — взревел я, шагнул на гребную банку, разбежался и прыгнул.
Человек, обозвавший нас язычниками, не унимался:
— Бейте их! Бейте!
Он стоял на высокой носовой палубе, откуда отряд в дюжину противников метал в Беорнота и его товарищей бесполезные копья. Остальная часть команды, по моим прикидкам не больше сорока человек, противостояла нам в темном чреве корабля. Воин напротив меня — юнец с круглыми от ужаса глазами, в кожаном шлеме и со стареньким щитом — подался назад, когда я коснулся палубы.
— Сдохнуть хочешь! — рыкнул я. — Бросай щит, малый, и будешь жить.
Не вняв совету, он поднял щит и ударил им меня. Нанося удар, он вскрикнул, хотя ничего плохого с ним не произошло. Я встретил его щит своим, развернув так, чтобы и щит юнца повернулся, открывая тело для смертоносного укола Осиным Жалом, пришедшегося в низ живота. Я дернул клинок вверх, потроша противника, как упитанного лосося. Справа от меня был Фолькбальд, слева Осви, и втроем мы прошли через жидкую «стену щитов», переступая через убитых и поскальзываясь в крови.
— Я взял корму! — донесся возглас Финана.
Справа на меня наскочил человек. Фолькбальд подставил ему ногу, Осиное Жало скользнуло по его глазам. Он еще вопил, когда здоровяк-фриз вышвырнул его за борт. Обернувшись, я увидел, что Финан и его люди заняли рулевую площадку. Они занимались тем, что скидывали в море убитых, да и живых, как я подозревал, тоже. Враги оказались теперь расколоты на две группы: одна на корме, другая между моими дружинниками и людьми Финана, к которым присоединились и рьяные дружинники Эгила. Сам Эгил, орудуя своим мечом Аддером, красным по рукоять, расчищал дорогу между гребными банками. Противники шарахались от свирепого норманна.
— Бросайте щиты! — обратился я к врагам. — Складывайте оружие!
— Бей их! — голосил человек на носу. — Бог с нами! Нас нельзя победить!
— Зато можно убить, — фыркнул Осви.
При мне было двадцать воинов. Десятерых я оставил сдерживать находившихся позади, прочих повел к носу. Мы били мечами по щитам, мы выкрикивали оскорбления; мы являли собой надвигающуюся погибель, и неприятели сломались. Они побросали щиты, положили оружие и опустились в знак покорности на колени. На корабль перебирались мои люди и норманны Эгила. Вскрик поведал мне о смерти человека у меня за спиной, но это был последний вскрик, потому что вражеская команда была побеждена. Я посмотрел направо и увидел, что самый маленький неприятельский корабль поставил парус и идет на юг. Он убегал.
— Эта битва закончилась, — обратился я к врагам, теснившимся под крестом, украшавшим штевень корабля. — Не стоит умирать ни за грош.
Мы потопили одно судно и захватили два.
— Складывайте щиты! — продолжил я, делая шаг вперед. — Все кончено!
Щиты загремели по палубе. На доски упали мечи и копья. Все сдались, кроме одного упрямого воина. Всего одного — молодого, высокого, с густой белой бородой и яростными очами. Он стоял на носу, держа длинный меч и простой щит.
— Бог с нами! — взывал он. — Бог нас не оставит! Бог никогда не подведет! — Упрямец громыхнул клинком по щиту. — Поднимите оружие и убейте их!
Ни один из его товарищей не шелохнулся. Они понимали, что побиты, и надеялись только на милость с нашей стороны. Юнец, поверх кольчуги у которого висело на серебряной цепи распятие, в последний раз ударил мечом, сообразил, что остался один, и, к моему изумлению, спрыгнул с носовой площадки и сделал два шага по направлению ко мне.
— Ты Утредэрв? — осведомился он.
— Кое-кто так меня называет, — любезно признал я.
— Нас послали убить тебя.
— Не вам первым дают такое поручение, — сказал я. — Кто ты?
— Избранник Божий.
Лицо его обрамлял шлем, искусной работы вещь, окованная серебром и с крестом на шишаке. Красивый был молодец, высокий и гордый.
— У Божьего избранника есть имя? — спросил я.
Сунув Осиное Жало Осви, я выхватил из подбитых войлоком ножен Вздох Змея. Божий избранник решил драться, причем один на один, так что Вздоху Змея достанет места, чтобы излить свою ярость.
— Мое имя Бог ведает, — гордо ответил юнец. Он обернулся. — Отче!
— Сын мой! — отозвался резкий голос.
Говорил священник, что стоял среди копейщиков на носу, и по этому скрежещущему голосу я узнал того, кто подбадривал воинов убивать нас.
— Если я умру, то попаду на небо? — с искренним волнением спросил юнец.
— Сын мой, сегодня же будешь рядом с Богом. Среди блаженных святых! Потрудись же во имя Господне!
Молодец опустился на миг на колени, закрыл глаза и неуклюже перекрестился рукой, держащей меч. Люди Эгила, мои дружинники и выжившие враги смотрели на все это. Кое-кто из моих воинов-христиан тоже осенил себя крестом. Молятся они за меня или просят прощения за то, что захватили корабль с крестом на штевне?
— Не валяй дурака, парень, — посоветовал я.
— Я не дурак, — гордо возразил он, поднимаясь. — Бог не выбрал бы дурака для угодного Ему дела.
— Это какого же?
— Избавить землю от твоего подлого существования.
— По моему опыту, — заметил я, — твой Бог почти всегда выбирает дураков.
— Ну, тогда я дурак Божий, — с вызовом провозгласил юнец.
За спиной у него загремело, и он в испуге обернулся, но увидел, что это всего лишь еще один из его товарищей бросил на палубу щит и копье.
— Тебе не помешало бы крепче верить, — укорил он труса, а потом повернулся и кинулся на меня.
Само собой, он был храбрым. Храбрым и глупым. Он знал, что обречен на смерть. Может, и не от моей руки, ведь, если даже ему удастся убить меня, мои люди изрубят его в куски. Идиот отдавал себе в этом отчет и понимал, что жить ему осталось считаные минуты, но надеялся обрести новую жизнь в залитой солнцем скукотище христианского рая. Верил ли парень, что способен победить меня? В бою все возможно. Он вполне мог сразить меня, если преуспел в обращении с мечом и щитом — этих искусствах, делающих воина великим. Но похоже, вера его коренилась не в кровью и потом обретенном мастерстве, а в надежде на то, что его Бог спустится с небес и дарует ему победу. Вот эта глупая вера и гнала его в бой против меня.
Пока он молился, я высвободил левую руку из внутренней скобы щита и теперь держал его только за внешнюю петлю. Противник это наверняка заметил, но значения не придал. Щит и меч я опустил, дожидаясь, пока враг не окажется в шести или семи шагах от меня, потом отвел левую руку и бросил щит. Метнул я его понизу с силой и целился ему в ногу. Расчет оказался верным: он споткнулся о щит, корабль подпрыгнул на волне и малый отлетел к банке. Я сделал шаг вперед, одним взмахом Вздоха Змея рубанул по его мечу, и тот с глухим звоном переломился. Пока две трети его клинка скользили по доскам, он в отчаянии попытался достать огрызком мое бедро. Я перехватил его кисть и крепко сжал.
— Неужели тебе и впрямь так неймется умереть? — поинтересовался я.
Он вырывался из моей хватки, потом попытался ударить меня окованным краем щита, но тот только шлепнул меня по бедру.
— Дай мне другой меч! — потребовал юнец.
Я рассмеялся:
— Повторяю вопрос, дурень: тебе и в самом деле так неймется умереть?
— Бог велел мне убить тебя!
— Бог? Или священник, наливший яда в твои уши? — уточнил я.
Он снова дернул щитом, и мне пришлось поставить Вздох Змея так, чтобы помешать ему.
— Бог велел мне, — упрямо повторил юнец.
— Тогда твой Бог такой же дурак, как и ты, — отрезал я. — Откуда ты заявился, глупец?
Парень помялся, но я выкрутил ему кисть и больно заломил руку.
— Из Уэссекса, — пробормотал он.
— Это я по твоему говору понял. Откуда именно из Уэссекса?
— Андефера, — против воли признался он.
— А Андефера находится в Вилтунскире, — сказал я. Он кивнул. — Где олдерменом является Этельхельм, — добавил я и заметил, как вздрогнул юнец, услышав имя. — Бросай меч, парень.
Он упирался, но я снова выкрутил ему кисть, и ему пришлось бросить огрызок меча. Судя по рукояти с золотой инкрустацией, оружие было дорогим, но сломалось при ударе Вздоха Змея. Я швырнул эфес Осви.
— Возьми этого набожного дурака и привяжи его к мачте «Сперхафока», — распорядился я. — Пусть живет.
— Вопрос в том, выживет ли «Сперхафок», — сухо заметил Финан. — У него течь.
Я бросил взгляд через палубу захваченного корабля и убедился, что Финан прав.
«Сперхафок» тонул.

Тараня первого противника, «Сперхафок» проломил две доски и начал погружаться носом. Когда я перебрался на него, он уже глубоко осел. Гербрухт, великан-фриз, разломал палубный настил, и теперь люди переносили балластные камни на корму, чтобы выровнять судно.
— Господин, мы сможем залатать его! — крикнул Гербрухт, заметив меня. — Течь только с одного борта.
— Люди нужны? — спросил я.
— Сами управимся!
Эгил прошел следом за мной на корму «Сперхафока».
— Последний уходит, — пробормотал он, глядя на меньший из вражеских кораблей, который почти уже скрылся за южным горизонтом.
— Мне бы этот спасти, — мрачно отозвался я.
Гербрухт уверял, что способен заделать течь в борту «Сперхафока», но ветер свежел, и волна поднималась. Около дюжины парней откачивали из трюма воду, некоторые даже пустили в ход шлемы, чтобы вычерпывать ее.
— Впрочем, мы можем дойти до дома на одном из этих. — Я кивнул в сторону двух захваченных судов.
— Куски дерьма, — отмахнулся Эгил. — Слишком тяжелые!
— Для перевозки груза сгодятся.
— Пустить их на дрова — больше толку будет.
Гербрухт затыкал материей щели между сломанными досками, остальные орудовали черпаками. Один из захваченных нами кораблей тоже дал течь — тот, что был с белым крестом: его повредили, когда последнее вражеское судно вступило в бой. Оно ударило ему в корму, и доски обшивки разошлись в районе ватерлинии. Мы перевели на этот корабль бо́льшую часть пленников, забрав у них кольчуги, щиты и шлемы. Перегрузили к себе парус, новый и дорогой, и припасы, оказавшиеся весьма скудными: немного твердого как камень сыра, мешок плесневого хлеба и два бочонка эля. Дав им всего шесть весел, я приказал рубить концы.
— Ты их отпускаешь? — удивился Эгил.
— Не хочу кормить этих ублюдков в Беббанбурге, — пояснил я. — Да и далеко ли они уйдут? Есть-пить им нечего, паруса нет. Половина раненые, и судно течет. Если у них есть хоть капля мозгов, они погребут прямиком к берегу.
— Против ветра. — Эгила позабавила эта мысль.
— А добравшись до берега, окажутся на нем безоружными, — продолжил я. — Вот вам и добро пожаловать в Нортумбрию.
Мы освободили одиннадцать рыбаков из экипажей «Гидены» и «Свельве» — их заставили орудовать веслами на вражеских судах. Пленники наши все оказались из Уэссекса или из Восточной Англии — подданные короля Эдуарда, если тот еще был жив. Дюжину я захватил с собой в Беббанбург, в том числе попа, так пламенно призывавшего убивать нас. Его доставили ко мне на «Сперхафок». Судно все еще глубоко зарывалось осевшим носом, однако Гербрухту удалось устранить основную течь, да и перенос балласта помог выровнять корабль.
Священник был молодой, коренастый, круглолицый, с черной шевелюрой и мрачный. Мне он показался смутно знакомым.
— Мы встречались? — спросил я.
— Слава Всевышнему, нет.
Он стоял прямо под рулевой площадкой, под охраной ухмыляющегося Беорнота. Мы подняли парус и шли на север, домой, подгоняемые свежим западным ветром. Большинство моих людей находились на захваченном нами большом корабле, и лишь немногие оставались на «Сперхафоке», все они продолжали откачивать воду. Молодец, поклявшийся меня убить, так и стоял, привязанный к мачте, и таращился на меня.
— Тот юный глупец родом из Уэссекса, — обратился я к попу, кивнув в сторону парня. — А вот ты, судя по говору, мерсиец.
— У Царствия Христова нет границ, — заявил он.
— В отличие от моего милосердия, — процедил я. Священник промолчал. — Я из Нортумбрии, — продолжил я, не обращая внимания на его дерзость. — В Нортумбрии я олдермен. Ты обязан называть меня лордом.
Он молчал, только зло смотрел на меня. «Сперхафок» шел валко, неохотно всходил на волну, но плыл, и мы держали курс на дом. «Банамадр» и захваченный корабль шли рядом, готовые снять нас, если «Сперхафок» начнет тонуть, но во мне с каждой минутой крепла уверенность, что мое судно дотянет до берега и мы его починим.
— Ты обязан называть меня лордом, — повторил я. — Откуда ты?
— Из Царствия Христова.
Беорнот отвел мясистую ручищу, чтобы ударить попа, но я покачал головой.
— Ты понимаешь, что нам грозит опасность утонуть? — спросил я у священника, хранившего упрямое молчание. У меня были причины сомневаться в способности пленника понять по поведению «Сперхафока», что он не только не погружается, но даже обретает былую прыть. — И когда судно пойдет ко дну, — заговорил я снова, — я привяжу тебя к мачте рядом с тем молокососом. Если, конечно, ты не сообщишь мне то, что я хочу знать. Откуда ты?
— Родился я в Мерсии, — скрепя сердце, признался он. — Но Господу угодно было послать меня в Уэссекс.
— Если он еще раз не обратится ко мне «лорд», можешь треснуть его так сильно, как захочешь, — сказал я Беорноту. Потом улыбнулся попу. — Куда именно в Уэссексе?
— Винтанкестер, — процедил он, помедлил, а затем, почувствовав, что Беорнот пошевелился, торопливо добавил: — Лорд.
— И что делал священник из Винтанкестера на корабле у берегов Нортумбрии?
— Нас послали убить тебя! — рявкнул он, потом ойкнул, когда Беорнот отвесил ему затрещину.
— Отче, черпай крепость во Господе! — воззвал к нему молодец у мачты.
— Как зовут того придурка? — поинтересовался я, хмыкнув.
Священник помедлил немного, бросив на юношу косой взгляд.
— Вистан, лорд, — сказал он.
— А тебя как величать? — осведомился я.
— Отцом Сеолнотом. — Он снова помолчал, прежде чем добавить «лорд».
Тут я понял, почему он показался мне знакомым и откуда взялась его ненависть. И рассмеялся.
Мы вернемся домой.

Глава 2

Мы довели «Сперхафок» до дома. Это оказалось нелегко. Гербрухт замедлил приток воды, но узкий корпус все равно тяжело всходил на послеполуденную волну. Я поставил дюжину парней отчерпывать воду и опасался, что ухудшающаяся погода добьет корабль, но налетающий порывами ветер смилостивился и перешел в устойчивый западный. Бурное море успокоилось, и парус с волком потихоньку нес «Сперхафок» на север. Уже смеркалось, когда мы достигли островов Фарнеа и проковыляли мимо них. На небе багровой полосой, яростной, как огонь в горне, полыхал закат, на фоне его резко обрисовывались очертания стен Беббанбурга. Валящаяся с ног команда провела раненый корабль по узкому фарватеру в гавань. Мы пришвартовали «Сперхафок»; за следующее утро мне предстояло послать упряжку волов, чтобы вытащить его за черту прилива, где можно будет починить нос. «Банамадр» и захваченный корабль вошли в порт следом за нами.
Во время долгого пути домой я пытался поговорить с отцом Сеолнотом, но он угрюмо отмалчивался. Вистан, юнец, вбивший себе в голову, будто его Бог хочет моей смерти, впал в отчаяние, и толку от него тоже было мало. Я спросил у обоих, кто послал их на север убить меня, но ни один не ответил. Вистана я отвязал от мачты и подвел к куче трофейных мечей.
— Бери любой и еще раз попробуй меня прикончить, — предложил я ему.
Мои люди загоготали и принялись подстрекать его. Юнец залился краской, но не предпринимал попытки свершить возложенную на него Богом работу. Вместо этого он уселся рядом со шпигатом и просто сидел до тех пор, пока Гербрухт не сунул ему черпак в руки.
— Парень, жить хочешь? — поинтересовался фриз. — Тогда вычерпывай воду!
— Твоего отца зовут Сеолбертом? — спросил я Сеолнота.
Тот удивился моей осведомленности, хотя на самом деле это была всего лишь догадка.
— Да, — выдавил пленник.
— Я знал его, когда был маленьким.
— Он мне рассказывал. — Священник помолчал и добавил: — Лорд.
— Я тогда ему не нравился, — признался я. — И уверен, до сих пор не нравлюсь.
— Господь наш заповедал нам прощать, — пробормотал он, но тем унылым тоном, каким говорят христианские попы, когда вынуждены признавать неприятную истину.
— Где твой отец теперь?
Священник некоторое время молчал, потом решил, видимо, что ответ не откроет тайны:
— Отец мой служит Господу в соборном храме Винтанкестера. Как и мой дядя.
— Рад, что оба они живы! — воскликнул я, покривив душой, потому как не любил братьев.
Это были близнецы из Мерсии, похожие один на другого, как два яблока. Они вместе со мной находились в заложниках у данов, и если Сеолнот и Сеолберт оплакивали свою долю, я радовался ей. Мне полюбились даны, а близнецы, истовые христиане, сыновья епископа, были воспитаны в убеждении, что все язычники — дьявольское отродье. Получив свободу, они отправились учиться на священников и сделались яростными ненавистниками северных богов. Судьба распорядилась так, что дорожки наши частенько пересекались. Они всегда относились ко мне с презрением и обзывали врагом церкви и еще похуже, но я в итоге поквитался с ними за оскорбления, выбив отцу Сеолберту бо́льшую часть зубов. Сеолнот был очень похож на отца, но я подумал, что беззубый Сеолберт наверняка назвал бы сына в честь брата. И угадал.
— Так что сын щербатого отца делает в нортумбрийских водах? — спросил я.
— Божью работу, — заявил он.
— Пытает и убивает рыбаков, то есть? — уточнил я.
На это попу ответить было нечего.
Мы пленили всех вражеских командиров и той ночью их заперли в пустой конюшне под охраной моих людей, но отца Сеолнота и сраженного печалью Вистана я пригласил поужинать в главном зале. Это не был пир — большинство дружинников поели раньше, — поэтому за столом оказались только экипажи кораблей. Единственной присутствующей женщиной, не считая служанок, была моя жена Эдит. Я усадил отца Сеолнота по левую руку от нее. Мне поп не понравился, но я решил проявить уважение к его сану и пожалел о своем поступке сразу же, как только он занял место за высоким столом. Священник воздел руки к закопченным балкам и принялся громким и резким голосом возносить молитву. Я посчитал этот жест проявлением храбрости, но то была храбрость дурака. Он просил Бога испепелить огнем сей «оплот пагубы», опустошить его, выжечь зло, поселившееся в его стенах. Я позволил ему помолоть языком некоторое время, потом попросил замолчать. Но когда вместо этого он только заговорил громче, призывая своего Бога низвергнуть нас в пучину ада, я кивнул Бергу.
— Отведи ублюдочного святошу в свинарник и закуй в железо, — велел я. — Пусть свиньям проповедует.
Берг выволок попа из зала, и мои люди, даже христиане, провожали его насмешками.
Вистан, как я заметил, смотрел на это молча и печально. Он пробудил во мне интерес. Его кольчуга и шлем, ставшие теперь моими, были лучшей работы, намекая на знатное происхождение бывшего владельца. Еще я предполагал, что, вопреки своей глупой браваде, это разумный молодой человек.
— Когда поедим, отведем его в часовню, — сообщил я Эдит, указывая на пленника.
— В часовню?! — удивилась она.
— Возможно, он захочет помолиться.
— Зарежь щенка, да и дело с концом, — жизнерадостно посоветовал Эгил.
— Думаю, он разговорится.
Мы немало выведали у остальных пленников. Небольшую эскадру из четырех кораблей сосредоточили в Дамноке в Восточной Англии, укомплектовав людьми, набранными в том же порту, в других гаванях Восточной Англии, а также в Уэссексе. По преимуществу в Уэссексе. Всем хорошо заплатили и обещали награду, если удастся меня убить. Начальниками над флотом, как нам сообщили, были отец Сеолнот, мальчишка Вистан и западный сакс по имени Эгберт. Я про Эгберта никогда не слышал, но пленники утверждали, что это прославленный воин.
— Господин, он настоящий великан, — уверял меня один из них. — Даже выше тебя! Лицо все в шрамах!
При этом воспоминании пленник вздрогнул от ужаса.
— Он находился на затонувшем корабле?
Среди захваченных не было никого, подходившего под описание Эгберта, поэтому я счел его погибшим.
— На «Хёлуберне», господин. На том маленьком корабле.
«Хёлуберн» означало «Дитя исцеления», но, помимо прочего, так христиане называли самих себя. Интересно, подумалось мне, может, у всех четырех кораблей были благочестивые имена? Скорее так, ибо еще один пленник, сжимая висящий на груди деревянный крест, заявил, что отец Сеолнот обещал небеса и прощение всех грехов любому, если им удастся меня убить.
— Почему Эгберт находился на маленьком корабле? — вслух размышлял я.
— Он же самый быстрый, — пояснил первый пленник. — Остальные корабли — настоящие корыта с парусами. «Хёлуберн», может, и мал, зато удал.
— В смысле, что ему легче сбежать в случае заварухи, — с издевкой подхватил я, и пленник только кивнул.
По моим прикидкам, от отца Сеолнота мне ничего выведать не удастся, а вот Вистан мог оказаться отзывчив на доброту. Поэтому, как только ужин закончился, мы с Эдит повели парня в беббанбургскую часовню, построенную на низком уступе скалы близ господского дома. Сложена она была из бревен, как и большинство строений в крепости, но христиане из числа моих дружинников устроили в ней каменный пол и застелили его дерюгами. Часовня была невелика: шагов двадцать в длину, а в ширину — вполовину меньше того. Окон в ней не имелось, из обстановки — только дощатый алтарь в восточном конце, несколько стульчиков да скамья у западной стены. Три стены из четырех завесили для защиты от сквозняка простыми вязаными полотнищами, а на алтаре возлежал серебряный крест, всегда начищенный до блеска, и стояли две большие свечи, постоянно горящие.
Когда я ввел его в храм, вид у Вистана стал озадаченный. Он нервно посмотрел на Эдит, на груди у которой, как и у него, висел крест.
— Лорд? — с беспокойством обратился он ко мне.
— Нам подумалось, что тебе захочется помолиться, — заявил я, усевшись на скамью и привалившись к стене.
— Это освященный храм, — заверила парня Эдит.
— У нас и священник есть, — добавил я. — Отец Кутберт. Он живет тут, в крепости. Кутберт слеп и стар и в последнее время занедужил, поэтому попросил капеллана из деревни занять его место.
— В деревне есть церковь, — объяснила Эдит. — Завтра мы туда сходим.
Вистан пришел в полное замешательство. Ему вбили в голову, что я, Утред Проклятый, закоснелый язычник, враг церкви и убийца священников, а тут вдруг я привел его в христианскую часовню внутри моей крепости и толкую ему про христианских священников. Он воззрился сначала на меня, потом на Эдит, не зная, что сказать.
Пребывая в Беббанбурге, я редко носил Вздох Змея, но Осиное Жало висело у меня на бедре, и теперь я извлек короткий клинок и протянул эфесом вперед Вистану, потом уронил, и тот звякнул о плиты пола.
— Твой Бог сказал, что ты должен меня убить. Почему бы тебе не исполнить Его волю?
— Лорд… — протянул он и умолк.
— Ты заявил мне, что послан избавить мир от моего подлого существования. Тебе ведь известно, что меня называют Утредэрв?
— Да, лорд, — промолвил юнец почти шепотом.
— То есть Утредом, убийцей священников?
Вистан кивнул:
— Да, лорд.
— Мне доводилось убивать священников, — подтвердил я. — И монахов.
— Не преднамеренно, — вставила Эдит.
— И преднамеренно тоже, — возразил я. — Но чаще в гневе. — Я пожал плечами. — Расскажи, что еще тебе известно обо мне.
Вистан помедлил, потом собрался с духом.
— Что ты язычник и любишь войну. Что водишь дружбу с идолопоклонниками и подстрекаешь их! — выпалил он и снова умолк.
— Продолжай, — подбодрил его я.
— Люди говорят, что ты хочешь видеть Этельстана королем Уэссекса, потому что околдовал его. Что ты воспользуешься им, дабы взойти на трон самому!
— Это все? — Я хмыкнул.
Прежде парень не глядел на меня, но теперь поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:
— Еще говорят, что ты убил Этельхельма Старшего и силой выдал его дочь за своего сына. Что ее изнасиловали! Здесь, в этой крепости! — На лице его проступил ужас, а в глазах слезы, и на удар сердца я подумал, что он схватит Осиное Жало.
Тут Эдит рассмеялась. Она ничего не говорила, только хохотала, и ее веселье явно сбило Вистана с толку. Эдит вопросительно посмотрела на меня, я кивнул. Понимая, что означает этот кивок, жена встала и вышла в овеянную ветром ночь. Пока она открывала и закрывала дверь, свечи затрепетали, но не погасли. Часовенку освещали только они, так что мы с Вистаном вели беседу почти в полной темноте.
— Редко выдается день без ветра, — размышлял я вполголоса. — Ветер и дождь, дождь и ветер — вот и вся погода в Беббанбурге.
Парень промолчал.
— Ну-ка расскажи мне, как именно убил я олдермена Этельхельма? — осведомился я, не меняя своего положения у стены часовни.
— Мне-то откуда знать?
— Что болтают о его смерти люди в Уэссексе? — спросил я, но не дождался ответа. — Ты ведь из Уэссекса?
— Да, лорд, — подтвердил он.
— Вот и расскажи, что народ в Уэссексе говорит про смерть олдермена Этельхельма.
— Судачат, что он был отравлен.
Я слегка улыбнулся:
— Языческим колдуном?
Юноша пожал плечами:
— Лорд, тебе лучше знать.
— Тогда, Вистан из Уэссекса, позволь мне поведать то, что я знаю. Я не убивал олдермена Этельхельма. Он умер от горячки, вопреки всем нашим стараниям вылечить его. Перед смертью олдермен причастился Святых Даров вашей церкви. Дочь Этельхельма присутствовала при его смерти, и никто не насиловал ее и не принуждал выходить за моего сына.
Вистан молчал. Свет больших свечей мерцал на стали Осиного Жала. Ночной ветер колыхал дверь часовни и гудел в крыше.
— Что тебе известно о принце Этельстане? — продолжил я.
— Что он незаконнорожденный, — ответил Вистан. — И хочет отобрать трон у Эльфверда.
— У Эльфверда, племянника нынешнего олдермена Этельхельма и второго по старшинству сына короля Эдуарда. Эдуард еще жив?
— Хвала Богу, да.
— Эльфверд второй его сын, и тем не менее ты утверждаешь, что он должен наследовать отцу.
— Лорд, он же этелинг.
— Этелингом считается старший сын, — напомнил я.
— В глазах Господа старший сын короля — это Эльфверд, — стоял на своем Вистан. — Потому что Этельстан бастард.
— Бастард… — повторил я.
— Да, лорд, — упрямо подтвердил юноша.
— Завтра я познакомлю тебя с отцом Кутбертом. Он тебе понравится! Я берегу его в этой крепости как зеницу ока, и знаешь почему? — Вистан помотал головой, и я продолжил: — Потому что много лет назад отец Кутберт имел неосторожность обвенчать молодого принца Эдуарда с хорошенькой девушкой из Кента, дочкой епископа. Девчонка та умерла во время родов, но произвела на свет двойняшек: Эдгит и Этельстана. Отец Кутберт свалял дурака, потому что у Эдуарда не было отцовского разрешения жениться. Тем не менее брак этот был совершен христианским священником в христианской церкви. И те, кто стремится оспорить право Этельстана на престол, наверняка попытались бы заставить отца Кутберта умолкнуть навеки. Вистан, его убили бы, чтобы правда никогда не вышла наружу. Вот почему я укрыл священника здесь, в этой крепости.
— Однако… — начал он, но снова не нашел слов.
Всю жизнь, то есть, по моим прикидкам, лет двадцать, ему в Уэссексе втолковывали, что Этельстан — бастард, а Эльфверд — законный наследник трона Эдуарда. Он верил в эту ложь, верил, что Этельстан был прижит от шлюхи, а теперь я разрушал его веру. Вистан чувствовал, что я говорю правду, но не хотел признавать этого, а потому молчал.
— И ты считаешь, что твой Бог послал тебя меня убить? — спросил я.
Он продолжал молчать, только смотрел на меч у ног.
Я рассмеялся.
— Моя жена христианка, мой сын христианин, самый старый и самый близкий мой друг — христианин, и половина моих дружинников тоже христиане. Почему же твой Бог не приказал кому-нибудь из них убить меня, а послал тебя? Зачем посылать человека из Уэссекса, когда здесь найдется добрая сотня христиан, способных меня прикончить? — (На эту мою речь Вистан не шелохнулся и не проронил ни звука.) — Рыбаки, над которыми ты издевался, а потом убил, тоже были христиане.
Парень вздрогнул и замотал головой.
— Я пытался помешать этому, но Эгберт… — пробормотал он едва слышно, но я уловил легкую заминку перед этим именем.
— Эгберт — это ведь не настоящее его имя? — спросил я. — Кто он такой?
Прежде чем он ответил, дверь в часовню со скрипом распахнулась и в трепещущем пламени свечей появились Эдит и Эльсвит. Едва шагнув через порог, Эльсвит замерла, уставилась на Вистана, а затем радостно улыбнулась.
Эльсвит — моя сноха, дочь моего врага. Ее старший брат ненавидел меня так же сильно, как прежде его родитель. Ее отец, Этельхельм Старший, вынашивал замысел сделать ее королевой, обменять ее красу на какой-нибудь престол христианского мира, но мой сын первым завоевал ее сердце, и с тех пор она жила в Беббанбурге. Поглядев на нее, никто бы не поверил, что такая худенькая, изнеженная и бледная девица могла пережить жестокие холода и суровые ветры Нортумбрии, не говоря уж о муках деторождения. Однако Эльсвит принесла мне двух внуков и единственная в крепости оставалась неподвластной хворям, насморку, простуде и кашлю, отмечающих наши зимы. Она выглядела хрупкой, но была крепка как сталь. Лицо ее, такое милое, расцвело от радости при виде Вистана. Ее улыбка могла растопить сердце хищного зверя, но Вистан не улыбнулся в ответ, только смотрел на нее, словно охваченный ужасом.
— Этельвульф! — воскликнула Эльсвит и бросилась к нашему пленнику с распростертыми объятиями.
— Этельвульф? — озадаченно переспросил я.
Имя означало «благородный волк», и если назвавшийся Вистаном молодой человек правда выглядел благородным, то вот волчьего в его наружности не было ничего.
Парень покраснел. Позволив Эльсвит обнять себя, он бросил на меня застенчивый взгляд.
— Меня зовут Этельвульфом, — признался он, и по его тону я понял, что обязан знать это имя.
— Мой брат! — радостно прощебетала Эльсвит. — Мой младший брат!
Заметив лежащее на полу Осиное Жало, сноха нахмурилась и вопросительно посмотрела на меня.
— Твоего брата послали убить меня, — пояснил я.
— Убить тебя? — потрясенно выдохнула Эльсвит.
— В отмщение за то, как я обошелся с тобой, — продолжил я. — Разве тебя не изнасиловали и не принудили вступить в брак?
— Нет! — яростно возразила молодая женщина.
— И все это после того, как я убил твоего отца, — закончил я.
Эльсвит посмотрела брату в глаза.
— Наш отец умер от горячки! — пылко заявила она. — Я была с ним все время, пока он болел. И никто меня не насиловал и не принуждал выйти замуж. Мне нравится здесь!
Бедный Этельвульф! Фундамент его жизни рушился прямо у него на глазах. Он верил Эльсвит, да и как было не поверить ей? Ее лицо светилось от радости, а в голосе звучало счастье, тогда как у Этельвульфа вид был такой, словно он вот-вот расплачется.
— Пойдем-ка спать, — обратился я к Эдит, а потом повернулся к Эльсвит. — А вы двое можете поболтать.
— Просто обязаны! — заявила Эльсвит.
— Я пришлю слугу, чтобы устроить тебя на ночлег, — сказал я Этельвульфу. — Но ты ведь понимаешь, что все еще пленник здесь?
— Да, лорд. — Он кивнул.
— Почетный пленник, — добавил я. — Но если ты попытаешься сбежать из крепости, все переменится.
— Да, лорд, — повторил юноша.
Я поднял Осиное Жало, похлопал пленника по плечу и отправился спать. День выдался долгий.

Итак, Этельхельм Младший послал брата убить меня. Он снарядил флот, посулил команде золото и приставил к кораблям брызжущего слюной попа, чтобы пробудить в Этельвульфе праведный гнев. Этельхельм понимал, что, пока я внутри крепостных стен, добраться до меня практически невозможно. Понимал и то, что не сможет послать достаточно большой отряд для засады в моих землях: его людей быстро бы нашли и перебили нортумбрийские воины. Поэтому был разработан хитрый план и отправлены корабли, чтобы подкараулить меня в море.
Этельвульф возглавлял эскадру, но Этельхельм знал, что его брат, пусть и разделяющий родовую ненависть ко мне, не самый беспощадный из людей, поэтому послал отца Сеолнота пичкать Этельвульфа священным бредом, и еще одного человека, известного как Эгберт. Вот только это не было его настоящее имя. Этельхельм не хотел, чтобы кто-то узнал об истинном владельце флота или связал мою смерть с его приказом. Он рассчитывал, что вину возложат на пиратов или на какой-нибудь случайный корабль норманнов, поэтому велел командирам назваться какими угодно именами, кроме своих собственных. Этельвульф стал Вистаном, а Эгберт, как я потом выяснил, на самом деле был Ваормундом.
Ваормунда я знал. Здоровенный западный сакс, человек грубый, настоящая страхолюдина со шрамом от правой брови до левой стороны подбородка. Мне вспомнились его глаза, холодные, будто камень. В бою Ваормунд был незаменим, потому как дрался будто одержимый. Но еще он был из тех, кто упивается жестокостью. Настоящий великан, даже выше меня ростом, не ведающий жалости. Прирожденный воин, но, если в битве никто не отказался бы от помощи Ваормунда, только дурак захотел бы иметь его врагом.
— Почему Ваормунд находился на самом маленьком вашем корабле? — спросил я у Этельвульфа на следующее утро.
— Я отправил его туда, потому что хотел избавиться от него! Он не христианин.
— Язычник?
— Зверь. Это Ваормунд пытал пленников.
— Отец Сеолнот подстрекал его?
— Да. — Этельвульф уныло кивнул.
Мы прогуливались по выходящим на море стенам Беббанбурга. Солнце отражалось от пустынного моря, легкий ветерок доносил запах водорослей и соли.
— Я попытался остановить Ваормунда, — продолжил молодой сакс, — а он проклял меня и проклял Бога.
— Твоего Бога? — удивился я.
Этельвульф перекрестился:
— Я сказал, что Бог не простит его жестокости, а он ответил, что Бог более жесток, чем любой из людей. Тогда я велел ему перейти на «Хёлуберн», потому что не мог выносить его общества.
— Мне известно, что твой брат ненавидит меня, — сказал я, пройдя несколько шагов, — но зачем ему понадобилось посылать тебя на север, чтобы убить меня? Почему сейчас?
— Ему известно о твоей клятве убить его, — сообщил Этельвульф.
Пораженный, я замер, ибо правда дал такую клятву, но считал ее тайной между мной и Этельстаном. Однако Этельхельм про нее узнал. Как? Неудивительно, что олдермен решил избавиться от меня прежде, чем я успею сдержать слово.
Брат моего заклятого врага робко посмотрел на меня:
— Это правда?
— Да, — подтвердил я. — Но не прежде, чем умрет король Эдуард.
Этельвульф вздрогнул, услышав эту горькую истину.
— Но зачем? Зачем убивать моего брата?
— А ты спрашивал у него, почему он хочет убить меня? — сердито парировал я. — Не отвечай, я и так знаю. Потому, что Этельхельм верит, будто я убил вашего отца, и потому, что я Утредэрв Язычник, Утредэрв Убийца Священников.
— Все так, — глухо признал юноша.
— Твой брат неоднократно покушался на жизнь Этельстана, — напомнил я. — И на мою. Стоит ли спрашивать, почему я хочу убить его? — (На это ему нечего было ответить.) — Как думаешь, что произойдет, когда Эдуард умрет? — резко спросил я.
— Я молюсь, чтобы он жил. — Этельвульф осенил себя крестом. — Когда я отплывал, он находился в Мерсии, но был прикован к постели. У него побывали священники.
— Чтобы причастить перед смертью?
— Так и раньше говорили, но он выздоравливал.
— А что случится, если на этот раз он не поправится?
Молодой человек помедлил, не желая давать ответ, который, как он знал, мне не понравится.
— Когда он умрет, — выдавил он наконец, снова осенив себя крестом, — Эльфверд станет королем Уэссекса.
— А Эльфверд приходится тебе племянником, — промолвил я. — И еще Эльфверд — кусок дерьма с мозгами, как у воробышка. Но если он станет королем, твой брат сможет вертеть им, как ему вздумается, и через него править Уэссексом. Есть только одна загвоздка, не так ли? Дело в том, что родители Этельстана были обвенчаны, а значит, он не бастард. Поэтому, когда Эдуард умрет, разразится междоусобица. Сакс против сакса, христианин против христианина, Эльфверд против Этельстана. А я давным-давно дал слово защищать Этельстана. Хотя иногда я жалею об этом.
— Жалеешь, лорд? — Этельвульф остановился в изумлении.
— Так и есть, — подтвердил я, воздержавшись от дальнейших объяснений, и повел его по длинному парапету.
Я в самом деле когда-то дал слово защищать Этельстана, но с течением времени все сильнее сомневался в этом. Он стал слишком благочестивым, прямо как его дед, и, как я знал, слишком амбициозным. Амбиции — дело хорошее. Король Альфред, дед Этельстана, имел большие амбиции, а Этельстан унаследовал мечты предка. Мечты эти вращались вокруг объединения государств саксонской Британии. Уэссекс завоевал Восточную Англию, поглотил Мерсию, и не секрет, что он желает прибрать к рукам Нортумбрию, мою Нортумбрию — последнее королевство в Британии, где мужчины и женщины вольны верить в тех богов, какие им нравятся. Этельстан поклялся не вторгаться в Нортумбрию, пока я жив, но сколько мне осталось? Никто не вечен, а я уже стар и боялся, что, поддерживая Этельстана, обрекаю свою страну маяться под ярмом южных королей и их загребущих епископов. И я дал клятву человеку, который, скорее всего, все это осуществит.
Я нортумбриец, Нортумбрия — моя родина. Мой народ — нортумбрийцы, а это суровые, крепкие люди. К северу расположена Альба, где полно жадных скоттов, которые совершают на нас набеги, творят бесчинства и жаждут нашей земли. К западу лежит Ирландия, приют норманнов, вечно недовольных тем, что у них есть, и желающих большего. Даны точат клинки за морем на востоке; они никогда не откажутся от своих претензий на мой край, где уже осело столько их соплеменников. Так что с востока, с запада и с севера нас окружают враги, а страна у нас маленькая. На юге живут саксы, народ, говорящий на нашем языке, и тоже желающие заполучить Нортумбрию.
Альфред всегда мечтал, чтобы все племена, для которых английский родной, жили в одном государстве. Страна его мечты называлась Инглаланд. И судьба, эта сука, управляющая нашей жизнью, распорядилась так, что я сражался за Альфреда и его мечту. Я убивал данов. Я убивал норманнов. И каждая смерть, каждый удар меча укрепляли власть саксов. Я понимал, что Нортумбрии не выстоять. Слишком она мала. Скоттам нужна земля, но у скоттов имелись свои враги: они воевали с норманнами из Страт-Клоты и с островов, которые отвлекали на себя короля Константина. Ирландские норманны яростны в бою, но редко объединялись под властью одного конунга, хотя корабли с драконьими головами постоянно пересекали Ирландское море, доставляя воинов, обживающих дикое западное побережье Нортумбрии. Даны стали теперь осторожнее в отношении Британии, и их суда уходили дальше на юг в поисках легкой добычи. А саксы все набирали и набирали силу. Так что однажды, как я понимал, Нортумбрия падет и достанется, скорее всего, именно саксам. Я не хотел этого, но противостоять такому исходу все равно что обнажать клинок против судьбы. И если от судьбы не уйти, во что я твердо верил, то лучше уж пусть Уэссекс унаследует Этельстан. Эльфверд — мой враг. Его родичи ненавидели меня и, овладев Нортумбрией, обрушили бы всю мощь саксонской Британии на Беббанбург. Этельстан поклялся защищать меня, равно как я поклялся защищать его.
— Он использует тебя! — с горечью заявила мне Эдит, когда обо всем узнала.
— Этельстан?
— Ну конечно! С какой стати тебе помогать ему? Он нам не друг.
— Я всегда любил его.
— А вот любит ли он тебя? — осведомилась она.
— Я дал клятву защищать его.
— Ох уж эти мужчины и их клятвы! Думаешь, Этельстан сдержит слово? Веришь, что он не вторгнется в Нортумбрию?
— Не вторгнется. Пока я жив.
— Он же лис! — воскликнула Эдит. — Он властолюбив! Ему хочется стать королем Уэссекса, королем Мерсии, королем Восточной Англии, королем всего! И ему все равно, через что или через кого придется переступить, лишь бы достичь своей цели. Ну конечно, он нарушит свою клятву! Он ведь никогда не был женат!
— А это-то здесь при чем? — Я воззрился на нее.
Эдит смутилась.
— В нем нет любви, — пояснила она, озадаченная моей несообразительностью. — Его мать умерла, давая ему жизнь. — Супруга осенила себя крестом. — Всем известно, что дьявол метит таких детей.
— Моя мать умерла, давая мне жизнь, — возразил я.
— Ты — дело другое. А ему я не доверяю. И когда Эдуард умрет, тебе следует остаться дома!
Это было ее последнее, горькое слово. Эдит сильная и умная, и только дурак не прислушается к совету такой женщины, однако ее натиск пробудил во мне гнев. Я знал, что она права, но мое упрямство и ее настойчивость лишь укрепили во мне решимость сдержать слово.
Финан соглашался с Эдит.
— Если ты пойдешь на юг, я, конечно, пойду с тобой, — сказал мне ирландец. — Но нам не стоит туда идти.
— Хочешь, чтобы Этельхельм остался в живых?
— Я хотел бы загнать ему Похитителя Душ в вонючую задницу, так чтобы у него глаза на лоб вылезли, — процедил Финан, имея в виду свой меч. — Но охотно предоставлю это удовольствие Этельстану.
— Я поклялся.
— Ты мой господин, — заявил он. — Но круглый дурак при этом. Когда выступаем?
— Как только прознаем о смерти Эдуарда.
Вот уже год, как я ожидал, что с юга прискачет один из дружинников Этельстана с вестью о кончине короля. Но спустя три дня после нашего первого разговора с Этельвульфом вместо дружинника приехал поп. Он разыскал меня в беббанбургской гавани, где сходил на воду починенный «Сперхафок». День выдался жаркий, и я, помогая толкать изящный корпус корабля, разделся до пояса. Поначалу священник не поверил, что перед ним и вправду лорд Утред, но находившийся рядом Этельвульф, одетый как полагается знатному вельможе, подтвердил, что я и есть олдермен.
Король Эдуард, как сообщил поп, еще жив.
— Хвала Господу, — добавил он.
Священник был молодой, он очень устал и стер о седло задницу. Под ним была породистая лошадь, но, подобно всаднику, ее покрывали пыль, пот, и она едва не падала от усталости. Поп гнал вовсю.
— Ты столько проехал лишь сообщить, что король все еще жив? — резко спросил я.
— Нет, лорд. Мне нужно передать тебе послание.
Я выслушал послание и на следующий день, на заре, выступил на юг.

Со мной из Беббанбурга ехали всего пятеро. Одним из них был, разумеется, Финан, а четверо прочих — хорошие воины, умелые в обращении с мечом и преданные. Гонца священника я оставил в Беббанбурге. Сыну, что вернулся с гор и вступил в командование гарнизоном на время моего отсутствия, наказал глядеть за ним в оба. Мне не хотелось, чтобы привезенная священником весть распространилась. И еще велел относиться к Этельвульфу как к почетному пленнику.
— Допустим, это наивный дурачок, — сказал я. — Но я не хочу, чтобы он ускакал на юг и предупредил брата, что я иду.
— Его брат все равно узнает, — сухо заметил Финан. — Этельхельму ведь уже известно, что ты поклялся убить его.
Это-то и не давало мне покоя всю долгую дорогу до Эофервика. Мы с Этельстаном обменялись клятвами и договорились держать их в тайне. Я нарушил обещание, поделившись с Эдит, Финаном, сыном и его женой, но все они пользовались полным моим доверием. Но раз Этельхельм узнал секрет, то Этельстан поведал его кому-то, а этот некто рассказал, в свою очередь, Этельхельму. А значит, среди близких к Этельстану людей завелись лазутчики. В этом не было ничего неожиданного, я бы скорее удивился отсутствию у Этельхельма осведомителей в Мерсии, но, так или иначе, врага предупредили об исходящей от меня опасности.
Был еще один человек, кому я не имел желания поведать о моей клятве, понимая, что это его не обрадует. И оказался прав — Сигтригр пришел в ярость.
Не так давно он был моим зятем и с моей помощью стал королем Нортумбрии. Норманн, обязанный мне троном. Я занимал при Сигтригре то же место, что Этельхельм при Эдуарде: был самым могущественным его олдерменом, единственным человеком, которого королю оставалось либо улещивать, либо убить. Но одновременно мы были друзьями, хотя во время той встречи в древнем римском дворце в Эофервике он был очень зол.
— Ты пообещал убить Этельхельма? — бросил он мне в лицо.
— Я дал клятву.
— Зачем! — Это не был вопрос. — Чтобы защитить Этельстана?
— Я поклялся защищать его. Поклялся много лет…
— И ему опять понадобилось, чтобы ты шел на юг, — перебил меня Сигтригр, — спасать Уэссекс от внутренней неурядицы! Спасти Уэссекс! Ты уже сделал это в прошлом году! Ты спас этого ублюдка Этельстана. А нам выгодна его смерть. Но нет, тебе нужно выручать жалкого засранца из беды! Ты никуда не пойдешь, я запрещаю.
— Этельстан — твой шурин, — напомнил я.
На это Сигтригр ответил резким словцом и пнул стол. Римский сосуд из синего стекла упал и разбился, взвизгнули королевские волкодавы.
— Ты не должен идти, — убеждал зять, наставив на меня палец. — Я запрещаю!
— Государь, у нас нынче принято преступать через клятвы? — спросил я.
Он снова выругался, прошелся сердито по каменному полу, потом повернулся ко мне:
— Когда Эдуард умрет, саксы передерутся между собой, так ведь?
— Скорее всего.
— Так пусть дерутся! — воскликнул Сигтригр. — Молись, чтобы эти ублюдки перебили друг друга! Нам это на руку: пока они воюют между собой, им недосуг воевать с нами.
— Но если победит Эльфверд, он непременно нападет на нас, — возразил я.
— А Этельстан не нападет? Думаешь, он не поведет армию через нашу границу?
— Он обещал не делать этого. Пока я жив.
— Это ненадолго, — вставил Сигтригр, придав своим словам тон угрозы.
— И ты женат на его родной сестре-близняшке, — напомнил я.
— Полагаешь, это его остановит? — Сигтригр сердито зыркнул на меня.
Прежде он был женат на моей дочери, которая погибла, защищая Эофервик. После ее смерти король Эдуард под угрозой вторжения в Нортумбрию вынудил Сигтригра жениться на Эдгит. Подпираемый другими противниками, зять согласился. Эдуард провозгласил этот брак символом примирения между саксонскими государствами и подвластной норманнам Нортумбрии, но только глупец не понимал, что истинной его целью было поместить христианскую королеву-саксонку на трон вражеской страны. Если Сигтригр умрет, то его сын, мой внук, будет слишком юн, чтобы принять бразды правления. Даны и норманны никогда не признают благочестивую Эдгит своей правительницей и посадят на престол Нортумбрии кого-то из своих, тем самым дав саксам повод для нападения. Под предлогом восстановления Эдгит на ее законном месте они приберут Нортумбрию, мою страну, к рукам.
Все это было так. И тем не менее я собирался выступить на юг.
Я дал клятву не только Этельстану, но и Этельфлэд, дочери короля Альфреда, которая была не просто моей любовницей, но я ей очень дорожил. Я обещал защищать Этельстана и убить его врагов после того, как умрет король Эдуард. А если человек нарушает клятву, он теряет честь. При жизни мы можем иметь многое: знатное происхождение, земли, успех. И у меня все это было. Но после смерти нам предстоит путь в загробный мир, и туда мы сможем забрать лишь свою репутацию, а у человека без чести нет репутации. Я решил сдержать клятву.
— Сколько людей ты берешь с собой? — спросил Сигтригр.
— Всего сорок.
— Всего сорок! — с сарказмом повторил он. — А что, если нападет Константин Шотландский?
— Не нападет. У него руки связаны дракой с Овейном из Страт-Клоты.
— А норманны на западе? — допытывался зять.
— Ты побил их в прошлом году.
— А у них новые вожаки, и корабли продолжают прибывать!
— Значит, побьем их в следующем году, — отрезал я.
Сигтригр снова сел, и двое волкодавов подскочили к нему, чтобы хозяин их погладил.
— Мой младший брат приплыл из Ирландии, — сообщил он.
— Брат? — Я знал, что у Сигтригра есть брат, но зять редко вспоминал о нем, и у меня сложилось впечатление, что он до сих пор в Ирландии.
— Гутфрит, — процедил он имя. — Он рассчитывает, что я стану одевать и кормить его.
Я обвел глазами большой зал, ловя взгляды приближенных Сигтригра:
— Он здесь?
— В борделе, скорее всего. Так ты все-таки идешь на юг? — проворчал Сигтригр.
Он выглядел стариком, хотя был моложе меня. Его некогда красивое, несмотря на недостающий глаз, лицо покрылось морщинами, волосы поседели и поблекли, борода поредела. Новой королевы во дворце я не встретил, — по слухам, большую часть времени та проводила в основанном ею в городе монастыре. Ребенка Сигтригру она до сих пор не родила.
— Мы идем на юг, — подтвердил я.
— Откуда и грозят нам главные беды. Только не езжай через Линдкольн, — уныло посоветовал он.
— Почему?
— Говорят, что там чума.
Финан, стоявший рядом со мной, перекрестился.
— Я обойду Линдкольн, — довольно громко пообещал я: поблизости находилось около дюжины слуг и дружинников, и мне хотелось, чтобы они услышали мои слова. — Мы воспользуемся западной дорогой через Мамесестер.
— И возвращайся поскорее, — пробормотал Сигтригр. — Живой.
Он сказал это искренне, но словно нехотя. Мы выехали на следующее утро.

У меня не было намерения пользоваться для пути на юг какой-либо из дорог, но я хотел, чтобы весь двор услышал мои слова. У Этельхельма были при дворе Сигтригра соглядатаи, вот пусть теперь сторожат римские дороги, ведущие из Нортумбрии на юг, в Уэссекс.
В Эофервик я поехал, считая своим долгом известить Сигтригра, однако, пока мы были в пути, Берг вел «Сперхафок» вдоль побережья к укромной гавани на северном берегу Хамбра, где ему предстояло ждать нас.
Рано поутру на следующий день после нашего разговора с Сигтригром, с больной из-за обильных возлияний головой, я выехал со своими пятью спутниками из города. Мы поскакали на юг, но, как только стены Эофервика скрылись из виду, свернули на восток и тем же вечером нашли «Сперхафок» с его командой из сорока воинов, стоявший на якоре во время отлива. На следующее утро я отослал шестерых отвести коней в Беббанбург, с остальными же вышел в море.
Этельхельму донесут, что я побывал в Эофервике и покинул город через южные ворота. Наверняка он решит, что я направился в Мерсию к Этельстану, но озадачится, почему со мной всего пять человек. Я хотел, чтобы он нервничал и искал везде, где меня нет.
Своими планами я не поделился ни с кем: ни с Эдит, ни с сыном, ни даже с Финаном. Эдит и Финан ожидали моей поездки на юг после смерти Эдуарда. Но король был еще жив, а я вдруг уже поспешно засобирался.
— Что сказал тебе священник? — поинтересовался Финан, пока «Сперхафок» шел вдоль берега под летним ветром.
— Что мне нужно ехать на юг.
— И когда мы туда доберемся, что будем делать?
— Хотел бы я сам знать.
Ирландец рассмеялся:
— Мы, сорок человек, пойдем войной на Уэссекс? — Он кивнул на набитое людьми чрево «Сперхафока».
— Нас больше чем сорок, — возразил я.
Я смотрел на залитое солнцем море, расступающееся перед узким корпусом «Сперхафока». Лучшей погоды и не представишь. У нас был ветер, чтобы наполнять парус, и море, по которому плыть; море это искрилось в солнечном свете гладью, нарушаемой только барашками пены на гребнях волн. Такая погода должна служить добрым предзнаменованием, но у меня на душе лежал камень. Я отправился в поход, повинуясь порыву, цепляясь за то, что показалось шансом, но теперь меня грызли сомнения. Пальцы нащупали висящий на шее молот Тора.
— Поп передал мне сообщение от Эдгифу, — признался я Финану.
На миг он растерялся, потом вспомнил имя.
— Пахнущие лавандой титьки! — воскликнул мой друг.
Я хмыкнул, припомнив, как поведал однажды Финану, что грудь у Эдгифу источала аромат лаванды. Эдит рассказала, что многие женщины добавляют лаванду в животный воск и натирают впадину между грудями.
— Да, сиськи у Эдгифу пахли лавандой, — подтвердил я слова Финана. — И она просит о помощи.
Ирландец уставился на меня.
— Иисус на кресте! — выдавил он наконец. — Бога ради, мы что вообще делаем?
— Идем искать Эдгифу, разумеется.
Финан продолжал таращиться на меня:
— Но почему она обратилась к нам?
— А к кому еще?
— Да к кому угодно!
Я покачал головой:
— У нее мало друзей в Уэссексе, а в Мерсии и в Восточной Англии их вообще нет. Она в отчаянии.
— А с какой стати ей просить помощи у тебя?
— Ей известно, что я враг ее врага.
— Этельхельма.
— Который ее ненавидит.
Ненависть эту было легко объяснить. Эдуард повстречал Эдгифу, когда был еще женат на Эльфлэд, сестре Этельхельма и матери Эльфверда. Новая женщина, моложе и красивее, одержала победу, узурпировав место Эльфлэд на королевском ложе и сумев добиться от Эдуарда титула королевы Мерсии. К вящей ненависти олдермена, она родила Эдуарду двух сыновей, Эдмунда и Эдреда. Оба были еще младенцами, но старший, Эдмунд, мог выступить претендентом на трон, потому что Этельстан считался незаконнорожденным, а Эльфверд, как многие убедились, был слишком глуп, жесток и непредсказуем, чтобы стать новым королем. Этельхельм осознал угрозу будущему своего племянника, и Эдгифу в своем отчаянии отрядила священника в Беббанбург.
— Она знает, что готовит для нее Этельхельм, — объяснил я Финану.
— Знает?
— У нее есть лазутчики, как и у него, и они доложили ей, что, как только Эдуард умрет, Этельхельм увезет ее в Вилтунскир. Ее поместят в монастырь, а детей пристроят ко двору Этельхельма.
— Что означает, — медленно проговорил Финан, глядя на летнее море, — что обоим мальчишкам перережут глотки.
— А быть может, с ними очень кстати приключится какая-нибудь хворь.
— Так что же мы будем делать? Спасать ее?
— Спасать ее, — подтвердил я.
— Но Господь мой Иисус! — воскликнул в сердцах мой друг. — Ее же охраняет королевская дружина! Да и Этельхельм с нее глаз не спустит.
— Она уже перебралась с сыновьями в Кент. Сказала мужу, что хочет помолиться за него перед усыпальницей святой Берты, но на самом деле намерена собрать войско, чтобы защитить себя и мальчиков.
— Боже правый! — Финан выглядел пораженным. — И люди пойдут за ней?
— Почему нет? Припомни, что отцом ее был Сигехельм.
Сигехельм, олдерменом Кента, погиб в бою с данами в Восточной Англии. Он был богат, но даже близко не мог сравниться с Этельхельмом. Его сын Сигульф унаследовал отцовские богатства, а заодно и его дружинников.
— У Сигульфа, вероятно, человек триста, — прикинул я.
— А дружина Этельхельма вдвое больше, по самой скромной оценке! А за ним еще и королевское войско!
— Эти воины будут следить за Этельстаном в Мерсии, — возразил я. — Кроме того, если Эдгифу и ее брат выступят против Этельхельма, у них найдутся сторонники.
Надежда призрачная, но исключать такой поворот не стоило.
Финан нахмурился:
— Мне казалось, что клятву ты дал Этельстану, а не Лавандовым Титькам.
— Моя клятва принадлежит Этельстану, — подтвердил я.
— Но Эдгифу будет ожидать, что ты сделаешь следующим королем ее сына!
— Эдмунд слишком мал, — ответил я. — Совсем младенец. Витан ни за что не выберет его королем, пока он не вступит в возраст.
— К этому времени на троне прочно будет восседать Этельстан, и у него родятся свои сыновья!
— А я к тому времени уже умру. — Я снова коснулся молота.
Финан хохотнул безрадостно:
— Так, значит, мы плывем, чтобы принять участие в кентском восстании?
— Возглавить его. Это мой лучший шанс убить Этельхельма.
— Но почему бы не примкнуть к Этельстану в Мерсии?
— Потому что как только западные саксы прознают, что Этельстан использует нортумбрийские войска, то истолкуют это как объявление войны со стороны Сигтригра.
— Если Этельстан победит, это не будет иметь значения!
— Но у него меньше людей, чем у Этельхельма, и меньше денег. Лучший способ помочь ему — убить Этельхельма.
Далеко на востоке показалось пятнышко паруса. Я наблюдал за ним до тех пор, пока не убедился, что корабль идет на север и пройдет далеко от нас.
— Пропади пропадом твои клятвы, — произнес вполголоса Финан.
— Согласен. Но не забывай, что Этельхельм пытался убить меня. Так что клятва не клятва, но за ним должок ценою в жизнь.
Финан кивнул. Это объяснение было веским в его глазах, даже когда он верил, что наш поход — безумие.
— А как его племянник? Что будет с ним?
— Эльфверда мы тоже убьем.
— Ты и в этом поклялся? — уточнил ирландец.
— Нет, — признался я, но потом снова коснулся молота. — Зато клянусь теперь: я прикончу мелкого эрслинга вместе с его дядей.
Финан ухмыльнулся:
— Одна корабельная команда, да? Целых сорок человек! Сорок воинов, чтобы убить короля Уэссекса и самого могущественного его олдермена?
— Сорок человек, — повторил я и добавил: — И кентское ополчение.
— Иногда мне кажется, что ты спятил. — Финан расхохотался. — Но Бог свидетель, ты еще не проиграл.
Следующие две ночи мы укрывались в восточно-английских реках. Вокруг — лишь заросли камыша и ни одной живой души. На вторую ночь ветер посвежел и небо, бывшее ясным целый день, затянуло облаками, скрыв звезды. Далеко на западе я заметил огненный проблеск и услышал, как молот Тора грохочет в ночи. «Сперхафок», пусть и надежно пришвартованный в укромной гавани, вздрогнул под напором шквала. Дождь замолотил по палубе, а потом и вовсе перешел в ливень, ветер налетал порывами. Мало кто из нас спал той ночью.
Утро выдалось облачным, с моросящим дождем и сильным ветром, но я счел вполне безопасным развернуть корабль, предоставив ветру гнать нас вниз по реке. Мы до половины подняли парус, и «Сперхафок» сорвался с места, как спущенный со сворки волкодав. Дождь хлестал с кормы, косой и сильный под напором ветра. Рулевое весло гнулось и стонало, и мне пришлось кликнуть на помощь Гербрухта, великана-фриза. «Сперхафок» преодолевал растущий прилив, проносясь мимо илистых и поросших камышом банок. Затем отмели устья реки остались позади, и мы смогли повернуть на юг. Корабль опасно накренился, заставив меня потравить шкот левого борта, но судно продолжало нестись, рассекая штевнем гребни волн.
Это безумие, подумалось мне. Нетерпение гнало меня в море, когда любой благоразумный моряк оставался бы в гавани.
— Господин, куда держим курс? — прокричал Гербрухт.
— Через эстуарий Темеза!
Ветер крепчал. На западе гремел гром. Прибрежные воды были мелкими, укорачивая волны, которые разбивались о корпус и обдавали брызгами вымокшую команду. Отчерпывая воду, люди держались за скамьи. Они молились. Молился и я. Они молились о спасении, я же обращался к богам с просьбой простить меня за глупую уверенность, что корабль способен уцелеть в этой ярости ветра. Было темно, солнце напрочь спряталось под густой пеленой туч, других кораблей мы не видели. Моряки пережидали шторм, но мы мчались на юг через широкое устье Темеза.
Южный берег эстуария проступил впереди унылой полосой песка, обрамленного пеной, а вдали темнели поросшие лесом невысокие холмы. Гроза подбиралась ближе. Небо над далеким Лунденом было черным как ночь, иногда его рассекал изломанный зубец молнии. Дождь лил стеной, и я оглядывал берег в поисках ориентира. Любого, какой мог распознать. Рулевое весло, удерживать которое нам с Гербрухтом удавалось лишь напряжением всех сил, трепетало, как живое.
— Туда! — скомандовал я Гербрухту, вытянув руку.
Я разглядел остров из ила и камыша, а слева от него располагался широкий, продуваемый ветром вход в реку Свальван. «Сперхафок» мчался вперед, прокладывая себе путь к безопасному речному устью.
— У меня когда-то был корабль, называвшийся «Миддельнихт»! — проревел я.
— Господин? — недоуменно спросил Гербрухт.
— Его выбросило на тот остров, — крикнул я. — На Скеапиг! «Миддельнихт» оказался хорошим кораблем! Он был фризской постройки! Добрый знак!
Гербрухт ухмыльнулся. Вода капала с его бороды.
— Господин, надеюсь, что так! — В голосе его не слышалось уверенности.
— Гербрухт, это хороший знак! Поверь мне, скоро мы окажемся в спокойных водах!
Мы неслись. Корпус корабля сотрясался при каждом ударе волны, но наконец «Сперхафок» обогнул западную оконечность острова, где указывающие путь вехи почти лежали под напором шторма. Едва судно вошло в реку, волны ослабели до зыби; мы спустили мокрый парус и на веслах двинулись по широкому каналу между островом Скеапиг и кентским берегом. Я видел фермы на Скеапиге, ветер подхватывал дым, поднимающийся из отверстий в их крышах, и нес на восток. Канал сузился. Ветер и дождь по-прежнему хлестали, но здесь было мелко, а берега реки укрощали убийственные волны. Мы плыли медленно, весла поднимались и опускались. Мне думалось, что вот так же, наверное, пробирались по этим водным путям корабли с драконами на штевне, неся свирепых людей грабить богатые нивы и города Кента. Как, должно быть, пугались селяне, когда из речного тумана выныривали змеиноголовые военные лодки. Не забуду, как отец Беокка, мой наставник, каждый вечер сцеплял руки и возносил молитву: «От ярости норманнов избави нас, Господи». Теперь я, северянин, вел в Кент мечи, щиты и копья.
Священник, передавший мне послание Эдгифу, сказал, что, под благочестивым предлогом помолиться перед гробом святой Берты в Контварабурге, она на самом деле укрылась в основанном ею монастыре в городке под названием Фэфрешем.
— Королева будет там в безопасности, — заявил он.
— В безопасности? Под защитой монахинь?
— И Бога, лорд, — укоризненно заметил поп. — Королеву оберегает Бог.
— Но почему она не поехала в Контварабург? — поинтересовался я.
Контварабург — большой город с крепкими стенами и, насколько я мог предположить, с гарнизоном для их обороны.
— Контварабург лежит в глубине материка. — Священник намекал, что Эдгифу будет угрожать опасность, если Этельхельм обнаружит ее и пошлет войско. Ей лучше находиться в месте, из которого можно сбежать по морю. Она могла перебраться во Франкию, ведь Фэфрешем располагался в непосредственной близости от гавани на реке Свальван. Это, по моему мнению, был разумный выбор.
Мы гребли на запад, и я увидел мачты с полдюжины кораблей, вздымающиеся над пропитанным влагой соломенными крышами деревеньки на южном берегу реки. Поселение это, как я знал, носит название Ора и лежит на небольшом расстоянии к северу от Фэфрешема. Мне достаточно часто доводилось проплывать мимо здешних болотистых лугов, вязких илистых отмелей и неприметных ручьев. Я сражался на этих берегах с данами и хоронил отличных воинов на материковых пастбищах.
— Входим в гавань, — скомандовал я Гербрухту.
Мы повернули «Сперхафок», и моя усталая команда ввела его на веслах в мелководную гавань Оры. Это было жалкое, нищенское подобие порта с гниющими пристанями по обоим берегам приливной речки. На западном берегу, у выказывающих признаки недавней починки причалов, стояли четыре неказистых купеческих судна, пузатых и низкобортных. Их обычной работой было доставлять продовольствие и фураж вверх по реке, в Лунден. Реку, хотя и укрытую от шторма, покрывала рябь и белые барашки, и волны назойливо плескались, разбиваясь о сваи и о три других корабля в южной оконечности гавани. Эти корабли были длинные, узкие, с высокими штевнями. У каждого на носу возвышался крест. Заметив их, Финан поднялся на рулевую площадку и встал рядом со мной.
— Чьи они? — спросил он.
— Поди узнай, — отозвался я, предположив, что это могут быть корабли, приготовленные Эдгифу на случай бегства.
— Военные точно, — процедил мой друг. — Вот только чьи?
— Саксы, это уж точно. — Кресты на носу красноречиво говорили об этом.
По обоим берегам гавани протянулись строения. Большинство из них представляли собой навесы, видимо, для хранения рыбацкого снаряжения или улова, ожидающего отгрузки. Но некоторые были довольно крупными, и из отверстий в их крышах курился, отклоняясь на восток, дым. Один из домов, самый большой, стоял в средоточии западных пристаней, а над крытым соломой крыльцом висела вывеска в виде бочки. Очевидно, таверна. Прямо на наших глазах дверь открылась, на порог вышли двое и посмотрели на нас. Тут я понял, кто привел в порт те три военных корабля.
Финан тоже понял и выругался вполголоса.
Дело в том, что на тех двоих были бордовые плащи, а только один лорд заставлял своих воинов носить плащи такого оттенка красного цвета. Эту моду завел Этельхельм Старший, а его сын, мой нынешний враг, остался верен отцовской традиции.
Выходит, люди Этельхельма оказались в Кенте прежде нас.
— Что будем делать? — поинтересовался Гербрухт.
— А ты как думаешь? — Финан фыркнул. — Убьем ублюдков.
Когда королевы просят о помощи, воины отправляются на войну.

Глава 3

Мы подвели «Сперхафок» к одной из западных пристаней. Те двое из таверны наблюдали, как мы крепим швартовы, потом как Гербрухт, Фолькбальд и я сходим на берег. Фолькбальд, подобно Гербрухту, был фризом и точно таким же здоровяком, сильным, как два обычных человека.
— Что говорить знаешь? — уточнил я у Гербрухта.
— Конечно, господин.
— Не называй меня господином.
— Да, господин.
Пока мы шли к таверне, дождь сек нам лицо. У всех нас троих под промокшими плащами были надеты кольчуги, но мечей и шлемов мы не взяли. Вместо них — грубой вязки шерстяная шапка и нож, который каждый моряк носит на поясе. Я хромал, Гербрухт слегка поддерживал меня. Земля раскисла, вода лилась с крытой соломой крыши таверны.
— Довольно! Стойте там! — крикнул нам более рослый из пары в красных плащах, когда мы приблизились к двери.
Мы покорно остановились. Те двое стояли под крыльцом, и их явно забавляло, что мы вынуждены ждать под проливным дождем.
— Что вам тут понадобилось? — спросил высокий.
— Лорд, мы ищем укрытие, — ответил Гербрухт.
— Я не лорд. И за укрытие тут берут плату с кораблей, — объявил дружинник.
Он был рослый, широколицый, с густой окладистой бородой, коротко подстриженной. Под красным плащом была кольчуга, на груди висел покрытый эмалью крест, а на боку длинный меч. Вид у него был уверенный и деловитый.
— Ну конечно, — смиренно сказал Гербрухт. — Плату мы должны внести тебе?
— Мне, разумеется. Я тут городской рив. С вас три монеты. — Он протянул руку.
Гербрухт был не самый смышленый из людей, поэтому просто вытаращился, что являлось лучшим ответом на столь возмутительное требование.
— Три? — воскликнул я. — Да мы в Лундене одним обошлись!
Высокий неприятно улыбнулся:
— Дедуля, плати три. Или ты хочешь, чтобы мои парни обшарили твою жалкую лодку и забрали то, что нам понравится?
— Ясное дело, нет, — обрел дар речи Гербрухт. — Заплати ему, — бросил он мне.
Я достал из кошеля монеты и протянул высокому.
— Неси их сюда, дубина ты этакая! — потребовал он.
— Несу. — Я заковылял через лужу.
— Кто ты такой? — спросил высокий, сгребая серебро с моей ладони.
— Его отец, — сказал я, кивнув в сторону Гербрухта.
— Мы паломники из Фризии, — пояснил Гербрухт. — Мой отец хочет попросить исцеления у шлепанцев святого Григория в Контварабурге.
— Все так, — закивал я.
Свой амулет в виде молота я спрятал под кольчугу, а оба моих спутника были христиане, и на шее у них висел крест. Ветер рвал солому из кровли таверны, вывеска в виде бочки опасно раскачивалась. Дождь не ослабевал.
— Черт бы побрал этих чужеземцев-фризов, — пробормотал с подозрением высокий. — Еще и паломники! С каких это пор паломники носят кольчугу?
— Это самая теплая одежда, какая у нас есть, — проговорил Гербрухт.
— Да и корабли данов рыщут в море, — вставил я.
Длинный осклабился:
— Дедуля, староват ты для драки, и уж тем паче с датскими викингами! — Он снова посмотрел на Гербрухта и добавил язвительно: — Священные шлепанцы вам понадобились, значит?
— Прикосновение к туфлям святого Григория исцеляет больных, — подтвердил Гербрухт. — А отец мой страдает от горячки в ногах.
— Многовато вы захватили паломников, чтобы вылечить ноги одного старика, — недоверчиво заметил высокий, кивнув в сторону «Сперхафока».
— По большей части это рабы, — пояснил Гербрухт. — Некоторых мы собираемся продать в Лундене.
Высокий внимательно смотрел на «Сперхафок», но мои парни или сидели, сгорбившись, на банках, или забились под рулевую площадку. День был пасмурный, лил дождь, никто бы не разобрал, рабы это или нет.
— Вы работорговцы? — спросил он.
— Так и есть, — подтвердил я.
— Тогда вы обязаны уплатить пошлину! Много у вас невольников?
— Тридцать, мастер, — сказал я.
Длинный помедлил. Я понимал, что он прикидывает, сколько запросить.
— Пятнадцать шиллингов, — изрек он наконец и протянул руку.
На этот раз уже я вытаращился на него, и его ладонь легла на эфес меча.
— Пятнадцать шиллингов, — повторил он членораздельно, как если бы подозревал, что фризы не поймут сказанного. — Или мы заберем ваш товар.
— Хорошо. — Я тщательно отсчитал пятнадцать серебряных чешуек и ссыпал их ему на ладонь.
Высокий ухмыльнулся, довольный, что одурачил иноземцев.
— А смазливых бабенок на вашем корабле нет?
— Трех последних продали в Дамноке, — ответил я.
— Жаль, — сказал длинный.
Его приятель хмыкнул:
— Погодите пару дней, и мы сможем предложить вам на продажу пару мальчиков.
— Очень маленьких?
— Младенчики.
— Это не про вас товар! — рявкнул первый, явно раздосадованный тем, что спутник завел разговор про детей.
— Мы за маленьких мальчиков хорошо платим, — заявил я. — При помощи плети их можно вышколить как надо. За пухлого послушного мальчишку не сложно выручить добрую цену!
Я выудил из кошеля золотую монету и подбросил ее пару раз на ладони. Я как мог старался подражать фризскому говору Гербрухта и явно преуспел, потому что никто из собеседников ничего не заподозрил.
— Маленькие мальчики продаются почти так же хорошо, как молодые женщины, — продолжил я.
— Мальчики, может, будут продаваться, а может, и нет, — буркнул длинный. — Но если вы их купите, то с обязанностью сбыть за границей. Тут их перепродавать нельзя. — Глаза его проводили золотую монету, которая, отправившись обратно в кошель, звякнула о своих товарок.
— Как тебя зовут? — почтительно спросил я.
— Вигхельм.
— А меня Лиудульф, — представился я распространенным фризским именем. — Нам нужно убежище, и ничего больше.
— Старик, сколько вы собираетесь пробыть здесь?
— Как далеко отсюда до Контварабурга? — осведомился я.
— Десять миль, — сказал длинный. — Нормальный человек способен дойти туда за день, но тебе неделя понадобится. Как ты собираешься туда добираться? Ползком?
Он и его спутник расхохотались.
— Я пробуду здесь столько, сколько мне потребуется, чтобы добраться до Контварабурга и вернуться.
— И нам нужно какое-нибудь жилье, — добавил у меня из-за спины Гербрухт.
— Можете поселиться в одной из тех хижин, — разрешил Вигхельм, кивнув на противоположный берег маленькой гавани. — Но позаботьтесь, чтобы ваши проклятые рабы оставались в оковах.
— Разумеется, — ответил я. — Спасибо. Бог благословит тебя за твою доброту.
Вигхельм на это вновь хохотнул, потом они с товарищем вернулись в таверну. Я едва успел заметить сидящих за столами людей, как дверь захлопнулась, и было слышно, как лязгнул засов.
— А это и в самом деле городской рив? — спросил Фолькбальд, пока мы шли обратно к кораблю.
Вопрос не праздный. Мне было известно, что у Этельхельма есть земли по всей Южной Британии, наверняка владеет он и какой-то частью Кента. Вот только едва ли Эдгифу стала искать убежища где-то вблизи этих имений.
— Врун он бессовестный, вот кто он такой, — отрезал я. — И задолжал мне восемнадцать шиллингов.
По моему предположению, Вигхельм или кто-то из его людей наблюдал из таверны, как мы переводим «Сперхафок» через реку и швартуемся у полусгнившей пристани. По моему приказу половина воинов, покидая корабль, передвигали ноги так, будто им мешают кандалы. Это представление их забавляло, но дождь был такой сильный, а день такой пасмурный, что едва ли кто мог разглядеть издалека их ухмылки. Большинству членам команды пришлось разместиться в складском строении, потому что в маленькой хижине, где в очаге яростно полыхал плавник, места не хватало. Хозяин, здоровяк по имени Калф, был рыбаком. Они с женой угрюмо смотрели, как добрая дюжина чужаков вваливается в комнату.
— Да вы чокнулись, если выходили в море в такую погоду, — наконец заявил Калф на ломаном английском.
— Боги сберегли нас, — ответил я ему по-датски.
Лицо у него просветлело.
— Так вы даны!
— Даны, саксы, ирландцы, фризы, норманны и много кто еще. — Я выложил на бочку, служившую семье столом, два шиллинга. Присутствие тут данов меня не удивило: десятки лет назад они вторглись в эту часть Кента и многие осели здесь, женились на местных и приняли христианство. Я кивнул на серебряные монеты. — Одна из них за предоставленный нам кров. Вторая — если откроешь рот.
— Открою рот? — Рыбак растерялся.
— И расскажешь, что тут происходит, — пояснил я, доставая Вздох Змея и шлем из большого кожаного мешка.
— Происходит? — Калф нервно сглотнул, глядя, как я пристегиваю длинный меч к поясу.
— В городе, — уточнил я, кивнув на юг. От Оры и ее маленькой гавани было рукой подать до самого Фэфрешема, стоящего на возвышенном месте в отдалении от моря. — И про этих парней в красных плащах, — добавил я. — Сколько их?
— Три команды.
— Девяносто человек?
— Около того, господин. — Калф слышал, как обращается ко мне Берг.
— Три команды… — повторил я. — Сколько их осталось здесь?
— В таверне двадцать восемь человек, — уверенно заявила жена Калфа. Я испытующе посмотрел на нее. Она кивнула. — Господин, мне приходится готовить еду этим ублюдкам. Их двадцать восемь.
Двадцать восемь воинов остались охранять корабли. Наша история про работорговцев-фризов, скорее всего, убедила Вигхельма, иначе он наверняка попытался бы помешать нам высадиться. Но возможно, понимая, что его небольшой отряд не в силах сражаться с более многочисленной командой, он проявил осторожность: сначала заставил нас высадиться на дальнем от таверны берегу, а потом отрядил гонца на юг, в Фэфрешем.
— Так, значит, остальные воины в Фэфрешеме? — уточнил я у Калфа.
— Господин, этого мы не знаем.
— Ну так расскажите то, что знаете.
Как выяснилось, две недели тому назад, при последней полной луне, прибыл корабль из Лундена. На нем было несколько женщин, маленький мальчик, двое младенцев и с полдюжины мужчин. По словам нашего хозяина, они отправились в Фэфрешем и женщины и дети нашли приют в монастыре. Четверо мужчин остались в городе, а двое купили коней и ускакали. Затем, спустя три дня, появились три корабля с воинами в красных плащах. Они вошли в гавань, и бо́льшая часть пришельцев тоже отправилась на юг, в город.
— Господин, они не сказали, что им здесь понадобилось, — пожал плечами Калф.
— Да и вообще не слишком любезны, — добавила его жена.
— Мы тоже, — процедил я.
Не составляло труда предположить, что именно произошло. Замысел Эдгифу явно был раскрыт, и Этельхельм отрядил людей, чтобы помешать ей. По словам священника, приехавшего ко мне в Беббанбург, королева основала монастырь в Фэфрешеме. Этельхельм вполне мог предположить, что она побежит именно в обитель, и решил поймать ее там.
— Женщины и дети до сих пор в Фэфрешеме? — спросил я у Калфа.
— Мы не слышали, чтобы они уезжали, — без уверенности ответил он.
— Но если бы воины в красных плащах вломились в монастырь, до вас наверняка дошла бы весточка?
— Господин, мы бы про это точно узнали, — угрюмо ответила жена Калфа, перекрестившись.
Значит, король еще жив, или, по крайней мере, весть о его смерти не дошла до Фэфрешема. Было понятно, зачем пожаловали в Кент дружинники Этельхельма, но они не отважатся тронуть королеву Эдгифу и ее сыновей, не убедившись, что король мертв. Эдуард поправлялся прежде, и, пока он жив, с ним остается сила трона. А если государь встанет со смертного одра и узнает, что его жену и детей захватили, Этельхельму не поздоровится. Неподалеку ударил гром, хижина вздрогнула от порыва ветра.
— Есть ли способ добраться до Фэфрешема, не будучи замеченными из таверны на противоположном берегу? — поинтересовался я у Калфа.
Тот на миг задумался.
— Вот там проходит водоотводная канава. — Он указал на восток. — Иди на юг, господин, и найдешь заросли камыша. Они тебя укроют.
— А как насчет реки? — уточнил я. — Нам придется пересекать ее по пути к городу?
— Там есть мост, — подтвердила жена Калфа.
— Мост могут охранять, — заметил я, хотя и сомневался, что караульные бдят в такую погоду.
— Скоро отлив, — заверил меня Калф. — Реку можно будет перейти вброд.
— Не говори, что мы потопаем назад в такой дождь! — воскликнул Финан.
— Мы потопаем назад. В такой дождь. Тридцать из нас. Желаешь остаться стеречь «Сперхафок»?
— Нет, хотелось бы увидеть, что ты делаешь. Люблю наблюдать за сумасшедшими.
— Щиты берем? — задал более разумный вопрос Берг.
Нам предстояла переправа через реку, а щиты тяжелые; я же собирался вернуться, как только мы доберемся до противоположного берега и избавимся от Вигхельма и его людей. Драка, по моим расчетам, состоится внутри таверны, и я не собирался предоставлять врагу время вооружиться. В тесной комнате щиты станут не преимуществом, но обузой.
— Не берем, — решил я.
Это было безумием. Не только выступать в свирепую бурю на исходе дня и переправляться через вздувшуюся канаву, но вообще заявиться сюда. Не составляло труда найти оправдание в связавшей меня клятве Этельстану, но существовал куда более простой способ исполнить ее: взять сотню всадников и влиться в войско Этельстана в Мерсии. Вместо этого я брел по затянутой илом канаве, промокший и замерзший, в самом сердце страны, где считался врагом, и тешил себя надеждой, что никчемная королева не помешает мне исполнить данную мною клятву.
Эдгифу проиграла. Если поп-посланец говорил правду, она отправилась на юг, чтобы заручиться поддержкой своего брата Сигульфа, олдермена Кента, и его дружины. Вместо этого оказалась в окруженном врагами монастыре. Да, головорезы смогут захватить ее только после смерти короля, но они непременно захватят, а потом устроят так, что ее малолетние сыновья умрут. Она заявила, что едет в паломничество в Контварабург, но Этельхельм разгадал обман и послал людей найти ее. А еще, как я догадывался, отрядил кого-то и к Сигульфу и убедил его, что любая попытка поддержать сестру будет подавлена превосходящими силами. Так что Этельхельм победил.
Вот только Этельхельм не знал, что я в Кенте. И это было небольшим преимуществом.
Канава тянулась на юг. Какое-то время мы брели по пояс в воде, хорошо укрытые со стороны Оры густыми зарослями камыша. Я споткнулся пару раз о верши для угрей и честил ненастную погоду. Однако через полмили, или около этого, канава свернула на восток, обходя возвышенность. Мы выбрались из мутной воды и перешли раскисшее пастбище, но тут же уперлись в реку. Дорога из гавани во Фэфрешем шла по противоположному ее берегу. На ней никого не заметили. Слева от меня находился Фэфрешем, невидимый за гнущимися под ветром деревьями и пеленой дождя, справа лежала гавань, скрытая полоской земли, которую мы недавно пересекли.
Калф сказал, что реку можно перейти при отливе. Низшая точка отлива приближалась, но дождевая вода сливалась из дюжин канав, поэтому река по-прежнему была и быстрой. Молния разорвала темное небо у нас над головой, под низко летящими облаками раскатился удар грома.
— Надеюсь, это знак от твоего Бога, — буркнул Финан. — Как нам, черт побери, переправиться через этот поток?
— Господин! — окликнул меня слева Берг. — Верши!
Он указывал вверх по течению, где вода пенилась и бурлила вокруг ивовых прутьев.
— Вот так и переправимся, — сказал я Финану.
Это было трудно, это было мокро, это было опасно. Ивовые ветки с натянутыми между ними сетями поддержать не могли, но хоть как-то помогали при переходе через реку. В самом глубоком месте вода дошла мне до груди, а течение норовило утянуть за собой. В середине реки я споткнулся и нырнул бы, не поддержи меня Фолькбальд. Я порадовался, что ни у кого из нас нет при себе тяжелых, окованных железом щитов. Выл ветер. День клонился уже к вечеру, скрытое тучами солнце садилось, дождь хлестал нам в лицо, над головой рокотал гром; окоченевшие, мы выползли на берег.
— Нам туда. — Я указал направо, в сторону севера.
Первое, что предстояло сделать, — это вернуть восемнадцать шиллингов и уничтожить охрану кораблей в таверне Оры. В данный момент мы находились между врагами здесь и Фэфрешемом. Существовала вероятность, что Вигхельм предупредил располагающиеся в городе основные силы и его маленький отряд получил подкрепление, но я в этом сомневался. В такую погоду люди предпочитают сидеть по домам, так что, возможно, Тор был на моей стороне. Не успел я об этом подумать, как зазубренная молния расколола небо и раздался оглушительный удар грома.
— Скоро согреемся, — пообещал я своим.
Путь до гавани был коротким. Дорога поднималась на насыпь, разлившаяся река плескалась по обеим ее сторонам.
— Мне нужны пленники, — предупредил я, потом наполовину вытянул Вздох Змея из обитых войлоком ножен и загнал обратно.
— Знаешь, что означает эта буря? — Финану пришлось кричать, чтобы перекрыть вой ветра и шум ливня.
— Что Тор на нашей стороне!
— Она означает, что король умер!
Я перешагнул через полную воды колею.
— Когда умер Альфред, бури не было.
— Эдуард мертв! — стоял на своем Финан. — Наверное, вчера скончался.
— Скоро выясним. — Слова его меня совсем не убеждали.
Тут мы оказались на окраине деревни, на улочке из маленьких лачуг. Таверна находилась прямо перед нами. Вдоль тыльной ее стены шли навесы — видимо, конюшни или кладовые. Ветер подхватывал и уносил на восток дым из отверстия в крыше.
— Фолькбальд, бери двоих и оставайся здесь, — скомандовал я. — Не дайте никому убежать.
Калф сообщил, что у таверны всего два выхода, главный и черный, но беглецы вполне могли воспользоваться закрытыми ставнями окнами. Задачей Фолькбальда было не дать никому добраться до Фэфрешема. Поверх крыши я различал кренящиеся под ветром мачты трех кораблей Этельхельма. План мой был весьма прост: вломиться через заднюю дверь таверны и перебить собравшихся внутри. Постояльцы, как я предполагал, все соберутся поближе к пылающему очагу.
От черного входа нас отделяло шагов пятьдесят, когда оттуда вышел человек. Согнувшись под дождем, он поспешил к навесу, повозился со щеколдой на двери и, распахнув ее, повернулся и заметил нас. На один удар сердца он замер, вытаращившись, а потом опрометью кинулся обратно в таверну. Я выругался.
Я крикнул, подгоняя своих, но мы так замерзли и вымокли, что с трудом передвигали ноги, люди же Вигхельма действовали быстро. Первыми появились четыре воина, каждый со щитом и с копьем. За ними высыпали другие, наверняка проклиная нужду выходить в бурю, но у каждого имелся щит с темным силуэтом прыгающего оленя — знаком Этельхельма. Я рассчитывал на ожесточенную схватку в таверне, а вместо этого неприятель строил между навесами «стену щитов». Враги наставили копья, а у нас копий не было. Они укрывались за щитами, а нам спрятаться было не за чем.
Мы остановились. Вопреки шуму дождя и вою ветра, я расслышал лязг окованных железом щитов, касающихся друг друга. Я видел Вигхельма, высокого и чернобородого, в центре «стены», шагах в тридцати от нас.
— Волчья ловушка! — скомандовал я, принял вправо, дав знак следовать за мной, и нырнул в промежуток между двумя лачугами.
Едва скрывшись из виду у Вигхельма и его копейщиков, я повернул в ту сторону, откуда мы пришли. Мы смели немудреную ограду из плавника, обогнули навозную кучу и ворвались в другой узкий проход между двумя хижинами. Укрывшись в нем, я вскинул руку.
Мы остановились, никто из моих не издал ни звука. Поблизости взвыла собака, в лачуге заплакал ребенок. Мы обнажили мечи и стали ждать. Я испытывал гордость за своих парней. Они знали, что я имел в виду под «волчьей ловушкой», и ни один не задал мне вопроса, что и зачем мы делаем, — хорошо были выучены. Войны выигрываются не только на полях сражений, но и на площадках для упражнений в крепостях.
Волки — враги пастухов. Собаки — друзья, однако пастушья собака редко убивает волка, хотя и способна отпугнуть его. Мы охотимся на волков в горах Нортумбрии, и наши волкодавы убивают их, а истребить хищников не удается. Они возвращаются и режут скот, оставляя окровавленные туши валяться в траве. Я назначил награду тому, кто принесет свежую, пахучую волчью шкуру, и часто выплачиваю ее, но волки продолжают нападать на стада. Мы охотимся на них, хотя это хитрый и коварный враг. Бывали случаи, когда мы отправлялись прочесывать окрестные леса и холмы, вооруженные волчьими рогатинами, спускали собак и так и не находили следа хищника. А на следующий день очередная дюжина овец или ягнят становилась его добычей. Когда такое случалось, мы устраивали волчью ловушку. Это означало, что, вместо того чтобы идти на поиски волков, мы предлагали им искать нас.
Мой отец любил использовать для такой ловушки старого барана. Мы привязывали скотину близ места, где волчья стая совершила последний налет, потом устраивали засаду с подветра от приманки. Я предпочитаю использовать свинью. Это дороже, чем старый баран, но и надежнее. Привязанная свинья громко визжит, протестуя против такого обращения, и этот звук приманивает волков. Когда хищник появляется, визг становится громче. Тогда мы спускаем собак, нацеливаем копья и пришпориваем коней. Свинью мы в половине случаев теряем, но волка убиваем.
Я ничуть не сомневался, что мои бойцы лучше дружинников Вигхельма, но просить людей лезть на «стену» без щитов, без секир, чтобы прорубиться через оборону врагов, и без копий, чтобы доставать неприятелей через зазоры между их щитами, означало раскрывать объятия смерти. Мы бы победили, но ценой, которую я не был готов заплатить. Мне требовалось разбить «стену щитов» Вигхельма, причем так, чтобы не потерять и пары своих людей нанизанными на копья. Поэтому мы ждали.
По моему предположению, воины Вигхельма должны были укрыться от бури, дав нам возможность незамеченными достигнуть таверны. Мне следовало пробираться за домами до тех пор, пока не подойдем совсем близко. Теперь пришла моя очередь дать Вигхельму возможность ошибиться. Любопытство его погубит — так, по крайней мере, я надеялся. Он заметил наше приближение, построил «стену щитов», а потом мы исчезли в переулке. И больше не появились. Вигхельм станет вглядываться в бурю, сквозь струи дождя, пытаясь понять, не ушли ли мы обратно на юг. Просто забыть про нас он не мог. Наше отступление еще не означало бегства. Ему непременно требовалось узнать, куда мы делись и не преграждаем ли дорогу до Фэфрешема. Вигхельм долго не трогался с места, питая робкую надежду, что мы исчезли совсем, или в расчете на то, что выдадим себя, но мы не шевелились и не шумели. Мы выжидали.
Я подманил к себе Осви — молодого, проворного, смышленого и свирепого.
— Проберись обратно к хижинам, — велел я ему, указывая на юг. — Проберись как можно дальше. Потом покажись перед ними и сделай вид, что удираешь.
Осви ухмыльнулся, повернулся и скрылся за дальней к югу хижиной. Финан лежал, распластавшись, на углу улицы и наблюдал за таверной поверх зарослей крапивы. Мы продолжали ждать. Дождь лил, барабаня по улице, сливаясь ручьями с крыш, косой под порывами ветра. Гром гремел беспрестанно. Я вытащил из-за пазухи амулет, стиснул его, закрыл на миг глаза и взмолился Тору.
— Идут! — крикнул Финан.
— Как именно? — Мне важно было знать, сохранил ли Вигхельм строй или бросился в беспорядочную погоню.
— Бегут! — отозвался Финан. Он осторожно отполз с видного места, встал и отер грязь с лезвия Похитителя Душ. — Точнее, пытаются бежать!
Похоже, выходка Осви сработала. Вигхельм, будь у него хоть унция здравого смысла, должен был выслать вперед двух-трех человек, проверить деревню. Но он до поры держал всех в «стене щитов», а потом разом отправил своих людей за Осви, который, по его предположению, бежал вместе со всеми нами. Так он сломал строй и теперь гнал воинов вдоль по улице, организовав, как ему наивно казалось, погоню.
А мы вывалились из переулка с боевым кличем, бросавшим вызов в равной степени как холоду и сырости, так и облаченным в красные плащи воинам. Те брели по грязной дороге, приуныв от скверной погоды и, что самое лучшее, нестройной толпой. Мы ударили по ним со свирепостью самой бури. Тор, видно, услышал мою молитву, потому что как раз в тот момент расколол небо своим молотом прямо над нашими головами. Какой-то молодой дружинник повернулся ко мне лицом, перекошенным от страха, и вскинул щит, а я врезался в него с разбега, втоптав в грязь. Кто-то, наверное Вигхельм, приказывал западным саксам строить «стену щитов», но было уже слишком поздно. Берг пронесся мимо меня, я пинком отбил держащую меч руку юнца, и хмурый день обагрился кровью, когда яростный клинок Берга полоснул того по горлу. Не сбавляя шага, Берг налетел на дородного детину, оравшего что-то нечленораздельное. Толстяк взвизгнул, когда меч норманна рассек ему поджилки под коленями, и закричал, когда Гербрухт воткнул ему клинок в живот.
Я бежал к Вигхельму, наставившему на меня копье. Выглядел он таким же испуганным, как его люди. Отведя копье в сторону мечом, я навалился всем весом на его щит и опрокинул противника в грязь. Врезав по голове, я наклонился и приставил к его горлу Вздох Змея.
— Не дергайся! — рявкнул я.
Финан выдернул у Вигхельма копье и левой рукой метнул его в подобие «стены щитов», метя в высокого человека, пригнувшегося навстречу атаке Фолькбальда. Копье угодило в нижний край щита, заставив его опуститься, и проворный клинок Финана хищно метнулся к глазам врага. Фолькбальд прикончил ослепленного зверским двуручным выпадом, пронзил кольчугу и вспорол несчастному живот от пупа до грудной клетки. Залитая водой колея дороги сделалась красной, от падающих капель дождя взлетали розовые брызги, а ветер пролетал над заболоченными лугами, издавая унылые стоны.
Берг, обычно смертоносный в битве, поскользнулся в грязи. Он упал, распростершись, и тщетно старался отползти от копейщика в красном плаще, заметившего свой шанс и занесшего копье для смертельного удара. Я метнул Вздох Змея, и клинок, перевернувшись в полете под струями дождя, врезался врагу в плечо. Вреда удар не причинил, но заставил воина повернуться ко мне. Видарр Лейфсон подскочил, ухватил его за сжимающую древко руку и дернул, подтащив под меч Беорнота. Заметив, что я безоружен, Вигхельм попытался двинуть меня щитом в бедро, но я наступил ему на лицо и вдавил его голову в грязь. Он стал задыхаться. Не убирая ноги, я наклонился и вытащил меч из висящих у него на поясе ножен.
Трофейный меч мне не пригодился, потому что бой вскоре кончился. Наш натиск оказался настолько неожиданным и яростным, что у павших духом, промокших воинов Вигхельма не было шансов. Мы убили шестерых и четверых ранили, остальные побросали щиты и оружие, моля о пощаде. Трое бежали в переулок, но Осви и Берг настигли их и привели назад к таверне, где мы, сняв с пленников кольчуги, согнали их, промокших и унылых, в кучу в самой большой из комнат. Потом мы подкинули дров в очаг. Я поручил Бергу и Гербрухту раздобыть лодку, переплыть на другой берег реки и привести сюда «Сперхафок» вместе с оставшимися охранять его воинами. Видарр Лейфсон и Беорнот отправились в дозор, наблюдать за дорогой из Фэфрешема. Осви чистил Вздох Змея, а Финан надежно связывал наших пленников ремнями из тюленьей шкуры.
Я пощадил жизнь Вигхельма. Отделил его от остальных пленников и усадил на скамью близ очага. От горящего в нем плавника сыпались искры.
— Развяжи ему руки, — велел я Финану, потом протянул открытую ладонь. — Верни дедуле восемнадцать шиллингов.
Вигхельм скрепя сердце отсчитал монеты из кошеля и отдал мне.
— А теперь остальные, — потребовал я.
Он сплюнул попавший в рот кусок грязи.
— Остальные что?
— Монеты гони, балда. Отдавай все, что у тебя есть.
Вигхельм отвязал от пояса кошель и отдал мне.
— Кто ты? — спросил он.
— Я же сказал: Лиудульф из Фризии. Если ты готов в это поверить, то ты еще больший дурак, чем мне кажется.
Раздался близкий удар грома, струи дождя сильнее застучали по кровле. Я высыпал монеты из мошны Вигхельма на ладонь и передал Финану.
— Сомневаюсь, что ублюдки заплатили хозяину гостиницы, — объяснил я. — Так что разыщи его и передай эти деньги. Потом скажи, что нам нужна еда. Не для них, — я кивнул на пленников, — для нас.
Снова посмотрел на Вигхельма и вытащил из-за пояса короткий нож. Я улыбнулся пленнику и проверил большим пальцем остроту лезвия.
— Теперь пришло время поболтать с дедулей, — сообщил я и приложил клинок плоской стороной ему к щеке.
Верзила вздрогнул.
Он заговорил, подтвердив бо́льшую часть моих догадок. Заявив, что отправляется в Контварабург помолиться перед усыпальницей святой Берты, Эдгифу ни на миг не обманула Этельхельма. Королева и ее маленькая свита еще ехали на юг, а подручные Этельхельма уже мчались в Вилтунскир, где по прибытии сколотили отряд из дружинников. Тот, в свою очередь, пришел в Лунден — там олдермен держал корабли, — а те доставили воинов в Кент, где, как и предполагал Этельхельм, нашла убежище Эдгифу.
— Какой дан тебе приказ? — спросил я у Вигхельма.
Он пожал плечами:
— Быть здесь, не давать ей уйти, ждать дальнейших указаний.
— Которые должны поступить, когда умрет король?
— Видимо, так.
— Тебе не приказывали идти в Контварабург? Чтобы велеть брату королевы сидеть тихо?
— Туда отправили других людей.
— Каких людей? Кого именно? И с какими целями?
— Дреоган. Он взял с собой пятьдесят человек. Что поручено ему, я не знаю.
— А кто такой Дреоган?
— Командир полусотни личных дружинников лорда Этельхельма.
— Как насчет Ваормунда? — спросил я.
При упоминании этого имени Вигхельм вздрогнул и перекрестился.
— Ваормунд отправился в Восточную Англию, — доложил он. — Но зачем, я не знаю.
— Не любишь Ваормунда? — поинтересовался я.
— Его никто не любит, — буркнул Вигхельм. — Разве что лорд Этельхельм. Ваормунд — цепной пес лорда Этельхельма.
— Знаю я этого пса, — процедил я, припомнив здоровенного детину с ничего не выражающим лицом. Он был выше и сильнее всех известных мне людей, за исключением Стеапы, еще одного свирепого воина из западных саксов. Стеапа был рабом, но сделался одним из самых доверенных бойцов короля Альфреда. Еще он сначала был моим врагом, а потом стал другом.
— Стеапа еще жив? — спросил я.
Вигхельм на миг растерялся, но кивнул:
— Старый он. Но живой.
— Хорошо. — Я улыбнулся. — А кто в Фэфрешеме?
Снова Вигхельм смутился от неожиданного поворота допроса:
— Там Эдгифу…
— Это я и так знаю! Кто там старший над воинами?
— Энвульф.
— Сколько у него воинов?
— Около пятидесяти.
Я повернулся к Иммару Хергильдсону. Я спас этому юнцу жизнь, и с тех пор он верой и правдой служил мне.
— Свяжи ему руки, — приказал я.
— Да, господин.
— Господин? — встревоженно повторил Вигхельм. — Так ты…
— Ты все верно расслышал, — сердито бросил я.
Ударил гром, но теперь уже вдалеке: гнев Тора смещался в сторону бурного моря. Ветер все еще сотрясал таверну, но без прежней ярости.
— Буря проходит, как я посмотрю, — заметил Финан, подавая мне кувшин с элем.
— Проходит, — согласился я.
Я открыл ставни, и пламя в очаге заметалось. Снаружи было почти темно.
— Пошли кого-нибудь за Видарром и Беорнотом, — распорядился я.
Вряд ли дружинники Энвульфа в Фэфрешеме отправились в ночь на север, так что держать дозор не имело смысла.
— А что завтра? — поинтересовался Финан.
— Завтра нам предстоит спасти королеву, — буркнул я.
Королеву, робкая попытка которой восстать против Этельхельма окончилась провалом. А на ней строился главный мой расчет сдержать слово: убить самого видного из уэссекских вельмож и его племянника. Причем последний из них, если предчувствия Финана насчет связи бури со смертью государя верны, уже стал королем.
И нам предстоит сделать так, чтобы его правление было коротким.
Завтра.

Буря выдохлась за ночь, оставив после себя поваленные деревья, набухшие соломенные крыши и затопленные луга. Рассвет оказался сырым и хмурым, как если бы погода раскаивалась во вчерашнем приступе гнева. Облака плыли высоко, река вошла в берега, ветер успокоился.
Мне предстояло решить, как быть с пленниками. Первым порывом было запереть их в крепком амбаре на западном берегу гавани и оставить двух человек стеречь их. Но парни Вигхельма были молодые, сильные и озлобленные своей неудачей, поэтому наверняка попытаются выбраться из заточения, а меньше всего я хотел, чтобы шайка горящих желанием отомстить воинов пошла за мной на юг, в Фэфрешем. Не хотел я и оставлять значительные силы для охраны пленников или защиты «Сперхафока». В Фэфрешеме мне понадобятся все мои люди.
— Да надо просто взять и перебить ублюдков, — предложил Видарр Лейфсон.
— Высади их на острове, — посоветовал Финан, имея в виду Скеапиг.
— А если они плавать умеют?
Мой друг пожал плечами:
— Таких едва ли много наберется.
— Рыбачья лодка может снять их.
— Ну, тогда последуй совету Видарра, — отрезал ирландец, устав от моих сомнений.
Избранный мной способ был рискованным, но я не смог придумать ничего лучшего. Мы погрузили пленных на «Сперхафок», отгребли на милю на восток вниз по реке Свальван и нашли поросший тростником остров, который, судя по линии плавника на берегу, не затапливался во время прилива. Мы раздели бедолаг донага и высадили, заставив нести четверых их раненых. Вигхельм высаживался последним.
— Вам не составит труда добраться до Скеапига, — сказал я ему. Выбранный нами камышовый остров находился всего лишь на расстоянии длинного выстрела из лука от заболоченных берегов Скеапига. — Но если вы причините вред кому-нибудь, я об этом узнаю и приду за тобой. И когда я тебя найду, твоя смерть будет медленной. Ты понял?
Вигхельм мрачно кивнул:
— Да, лорд. — Он теперь знал, кто я, и был сильно напуган.
— Все здешние жители, — я указал и на материк, и на Скеапиг, — находятся под моей защитой, а я — Утредэрв! Так кто я такой?
— Утред Беббанбургский, лорд, — со страхом вымолвил он.
— Меня зовут Утредэрв, и мои враги умирают. Иди!
Был уже полдень, когда мы вернулись в гавань, и прошел еще час, прежде чем мы отправились в путь по ведущей на юг дороге. Скудно перекусив жареной рыбой и черствым хлебом, мы начистили кольчуги и оружие и нарядились в красные плащи, отмечавшие людей Этельхельма. Среди наших трофеев были двадцать четыре щита дружинников олдермена, каждый с прыгающим оленем, и я раздал их своим парням. Остальным пришлось отправиться в Фэфрешем без щитов. Язычники, вместе со мной, попрятали амулеты с молотами. Лучше всего было бы отрядить пару человек разведать город, но улицы и переулки куда сложнее осматривать, оставаясь незамеченным, чем леса и перелески. Я опасался, что моих людей поймают, допросят с пристрастием и узнают о нашем присутствии. Уж лучше ворваться в Фэфрешем со всеми силами, даже если силы эти вполовину меньше вражеских. Я отрядил Эдрика, самого ловкого из моих разведчиков, изучить городские окраины, но велел не высовываться.
— Смотри не попадись! — напутствовал я его.
— Господин, мерзавцы меня даже не учуют.
По мере нашего продвижения на юг небо расчищалось. Ветер стихал, налетая редкими порывами и раздувая позаимствованные нами плащи. Солнце пригревало, сверкая на залитых водой пастбищах. Нам навстречу попалась девчушка, лет восьми-девяти, гнавшая трех коров на север. Напуганная, она сошла с дороги, давая нам пройти.
— Погодка-то сегодня улучшилась! — жизнерадостно обратился к ней Беорнот, но малышка только задрожала и потупила глаза.
Мы миновали сады, где буря повалила деревья, а один ствол был расщеплен и опален ударом молнии. Я вздрогнул, заметив мертвого лебедя, который лежал со сломанной шеей в запруженной канаве. Недобрый то был знак, и я поднял взгляд в надежде узреть знамение получше, однако видел только оставшиеся на память от бури разрозненные облака. Женщина копалась в огороде у крытой тростником хижины, но, заметив нас, юркнула в дом, и до меня донесся звук запираемого засова. Интересно, а как вели себя селяне, увидев приближающееся войско римлян? Или данов? Фэфрешем был охвачен тревогой, страхом — маленький городок, оказавшийся на перепутье властных амбиций могущественных людей.
Меня тоже снедала тревога. Если Вигхельм сказал правду, то дружинников Этельхельма в Фэфрешеме больше, чем у меня. Если они начеку и ожидают проблем, то нас быстро задавят числом. Я рассчитывал, что трофейные плащи и щиты помогут нам беспрепятственно проникнуть в город, но Эдрик вернулся с докладом, что дорогу охраняет дозор из дюжины копейщиков.
— Причем, господин, это не сонные лентяи, — добавил он. — Парни смотрят в оба.
— Всего двенадцать?
— И еще куча, готовая прийти им на подмогу в случае чего, — мрачно заявил Эдрик.
Мы сошли с дороги и укрылись за полосой терновника на раскисшем от дождя пастбище. Если Эдрик прав, попытка напасть на дюжину дозорных закончится вмешательством основных сил врага, и мне придется иметь дело с отчаянной схваткой вдали от безопасного пути отступления на «Сперхафок».
— Можешь проникнуть в город? — спросил я у Эдрика.
Тот кивнул:
— Господин, тихих переулков там хватает.
Эдрик, средних лет сакс, способный скользить по лесу бесплотным духом, утверждал, что сумеет пробраться мимо часовых Этельхельма и окажется достаточно хитрым, чтобы остаться незамеченным в городе.
— Я стар, господин, — объяснил он. — А старые не привлекают такого внимания, как молодые.
Эдрик избавился от оружия, снял кольчугу и, изображая крестьянина, проскользнул через дыру в терновой изгороди. Мы ждали. Последние облака таяли, солнце дарило приятное тепло. Дым от очагов Фэфрешема уже не клонился вбок под напором ветра, а поднимался прямо. Эдрик отсутствовал долго, и я начал уже бояться, что его поймали. Финан разделял мои опасения. Друг сидел рядом со мной и беспокойно ерзал, но замер, заметив отряд облаченных в красные плащи всадников на востоке. Их было самое малое два десятка. Я встревожился, что они ищут нас, и наполовину вытащил уже Вздох Змея, но конные повернули назад к городу.
— Просто разминали коней, — со вздохом облегчения пробормотал я.
— А кони-то добрые, — заметил Финан. — Не какие-нибудь сельские клячи.
— Насчет лошадей я не сомневался. Земли тут богатые, стоит только удалиться от болот.
— Но ублюдки ведь приплыли на корабле, — заметил Финан. — И никто не упомянул, что при них были лошади.
— Значит, они раздобыли их у городских жителей.
— Или к ним пришло подкрепление, — мрачно предположил ирландец. — Нехорошо это все. Лучше бы нам убраться восвояси.
Финан не был трусом. Я бы устыдился, даже допустив подобную мысль. Ну конечно он не был трусом! Финан — из самых храбрых людей, каких мне доводилось знать, а мечом орудует с молниеносной скоростью и смертоносным искусством. Но в тот день его обуревали мрачные предчувствия. То было ощущение страха, вроде бы не основанного ни на чем, что можно увидеть или услышать, но не менее реального. Он говорил, что ирландцам доступно знание, закрытое для остальных народов, что им дано чуять судьбу. И хотя Финан был христианином, он верил, что мир населен множеством духов и невидимых существ. В ту ночь он пытался убедить меня вернуться на «Сперхафок» и уплыть обратно на север. Нас так мало, твердил он, а враги так многочисленны.
— И еще я видел тебя мертвым, — закончил мой друг. Эти слова явно дались ему с трудом.
— Мертвым? — переспросил я.
— Ты лежал голый, весь в крови, посреди ячменного поля. — Он выждал, но не услышал от меня ответа. — Надо бы нам вернуться домой.
Хотелось последовать его совету. А видение — или сон — Финана почти убедило меня. Я коснулся амулета в виде молота.
— Раз уж мы забрались так далеко, то я должен поговорить с Эдгифу, — решил я.
— Но зачем, бога ради?
Разговор состоялся еще в таверне, на скамье близ очага. Все наши храпели вокруг. Ветер все еще гремел ставнями и рвал соломенную кровлю, а дождь лил через отверстие в крыше, капли шипели, попадая в огонь, но буря ушла в море, и только ее остатки нарушали покой ночи.
— Потому что ради этого я сюда пришел, — упрямо ответил я.
— Предполагалось, что она соберет ополчение из кентцев, не так ли?
— Так обещал мне священник.
— И это ей удалось?
— Ответ ты знаешь не хуже меня. — Я вздохнул.
— Но завтра мы отправимся вглубь страны? — уточнил мой друг. — Лошадей у нас нет. Что, если нас отрежут от гавани?
Я хотел сказать ему, что обязан исполнить клятву, но Финан, разумеется, был прав. Есть и другие способы сдержать обещание, данное Этельстану. Я мог примкнуть к нему в Мерсии, а вместо этого предпочел поверить попу и воспылал надеждой возглавить отряд мятежных кентских воинов и напасть на Этельхельма прямо внутри Уэссекса.
— Пусть я дурак, — сказал я вместо этого Финану, — но завтра мы найдем Эдгифу.
Он уловил решимость в моем голосе и смирился.
— Удивительные вещи способна проделать с мужчиной пара благоуханных титек, — заметил он. — Тебе стоит поспать.
И я уснул. Теперь же я стоял на окраине Фэфрешема, Эдрик пропал, и ближайший мой друг предчувствовал беду.
— Подождем до сумерек, — решил я. — Если Эдрик не придет, вернемся на «Сперхафок».
— Хвала Богу, — выдохнул Финан. Не успел он перекреститься, как из зарослей терновника вынырнул Эдрик.
При нем были каравай хлеба и головка сыра.
— Господин, еда обошлась мне в шиллинг, — сообщил разведчик.
— Ты ходил в город?
— Господин, он кишмя кишит ублюдками. Плохие новости: вчера, как раз перед тем, как разразилась буря, прибыли еще шестьдесят человек. Пришли из Лундена, и все до единого в этих дурацких красных плащах. И верхом.
Я выругался, Финан перекрестился.
— Госпожа по-прежнему в монастыре, — продолжил Эдрик. — Вытащить ее оттуда они не пытаются, по крайней мере пока. О смерти короля новостей нет. Господин, с тебя шиллинг.
Я дал ему два.
— Откуда у тебя все эти сведения?
— Со священником поболтал, — доложил разведчик. — Отец Рэдвульф. Хороший человек. Дал мне благословение, честное слово!
— Что ты ему сказал о себе?
— Правду, конечно, что мы собираемся вызволить госпожу.
— А он?
— Ответил, что будет молиться за нас.
Мне пришло время очнуться от своих дурацких грез. Здесь, на сырой траве за терновой изгородью, реальность стряхнула с меня сон. Город полон врагов, мы пришли слишком поздно, я проиграл.
— Ты был прав, — уныло сказал я Финану.
— Я ведь ирландец и, разумеется, был прав.
— Мы возвращаемся на «Сперхафок», — заявил я. — Сожжем три Этельхельмовых корабля в гавани и пойдем обратно на север.
Отец когда-то советовал мне давать поменьше клятв.
— Клятвы связывают, парень, — растолковывал он. — А ты глуп. Ты дурак от рождения. Ты сначала прыгаешь, а потом думаешь. Так что хорошенько раскинь мозгами, прежде чем дать клятву.
Я снова свалял дурака. Финан прав, Сигтригр прав, Эдит права, и мой отец тоже был прав. Нечего мне тут делать. Пора прекращать эти пустые хлопоты.
Вот только они не желали прекращаться.
Потому что появились всадники.

Глава 4

Всадников было тридцать шесть, все в кольчугах и со щитами, а у половины имелись длинные копья. Двигались они с востока, объезжая небольшое пастбище, на котором мы сгрудились за терновой изгородью. Мы их видели, они нас пока нет.
Первым моим побуждением было выхватить Вздох Змея, а первой мыслью — что люди Этельхельма раскусили Эдрика и проследили за ним по дороге из города. В следующий миг я сообразил, что у нас мало щитов. Пехотинцы с недостатком щитов — легкая добыча для конных. А потом до меня дошло, что всадники не в красных плащах, да и на щитах не прыгающий олень, а какой-то иной зверь — краска выцвела, и мне не удавалось распознать символ.
Предводитель конников наконец заметил нас и вскинул руку, приказывая своим остановиться. Лошади развернулись в нашу сторону, тяжелые копыта месили набухший дерн, превращая его в комки грязи.
— Что у них на щитах? — спросил я у Финана.
— У одних бычья голова с окровавленными рогами. У других — перекрещенные мечи.
— Кентцы, — сказал я, с облегчением выдохнув.
Как раз в этот миг прибывшие разглядели наши щиты с прыгающим оленем и бордовые плащи, их мечи покинули ножны, шпоры вонзились в бока коней, а копья наклонились.
— Опустить оружие! — скомандовал я. — Опустить щиты!
Здоровенные кони взбирались по раскисшему склону, острия копий поблескивали. Я пробежал несколько шагов им навстречу, остановился и воткнул Вздох Змея острием в траву.
— Мир! — крикнул я приближающимся всадникам и раскинул руки, показывая, что при мне нет оружия и щита.
Передовой конник вздыбил жеребца и поднял над головой меч, сдерживая своих. Лошади фыркали и месили мокрую землю копытами. Я зашагал вниз по пологому склону, а начальник кентцев тронул коня навстречу. Потом остановился и направил на меня меч:
— Старик, вы сдаетесь?
— Кто ты такой? — строго спросил я.
— Тот, кто убьет тебя, если вы не сдадитесь.
Он посмотрел поверх меня на моих воинов. Если бы не серебряный крест на шее и гербы на щитах его людей, я принял бы его за дана или норманна. Волосы у него были черные и длинные и ниспадали из-под окованного серебром шлема до пояса. Кольчуга отполирована до блеска, седло и уздечка подбиты серебряными гвоздиками. Высокие, заляпанные грязью сапоги из дорогой кожи снабжены длинными серебряными шпорами. Меч, все еще направленный на меня, украшала на перекрестье тонкая золотая инкрустация.
— Плен или смерть? — спросил он.
— Я задал вопрос: кто ты такой? — резко заявил я.
Кентец разглядывал меня как кусок дерьма, размышляя, удостоить ли ответом. Наконец решил ответить, но с издевкой:
— Меня зовут Авирган Контварабургский. А тебя?
— А меня — Утред Беббанбургский, — в тон ему сказал я, и имя возымело именно такое действие, как я и рассчитывал.
Авирган, имя которого означало «проклятый», из чего я сделал вывод, что мой собеседник сам решил им назваться, а не получил при крещении, опустил меч острием к мокрой траве и в изумлении воззрился на меня. Перед ним стоял растрепанный седобородый воин в грязной одежде, в порубленной кольчуге и в помятом шлеме. Я же видел перед собой красивого молодого человека, темноглазого, с прямым длинным носом и с чисто выбритым подбородком. Похоже, Авирган Контварабургский родился в знатной семье и не представляет жизни без предоставляемых его положением привилегий.
— Лорд Утред Беббанбургский, — повторил я, сделав ударение на слове «лорд».
— Правда? — выпалил он, потом торопливо добавил «лорд».
— Правда, — рявкнул я.
— Это точно лорд Утред, — вмешался пожилой воин из отряда прибывших.
Он остановил коня за жеребцом Авиргана и теперь смотрел на меня сверху вниз с выражением нескрываемой неприязни. Подобно Авиргану, у него были хорошая кольчуга, добрый конь, а в руке меч с изрядно сточенным, как мне бросилось в глаза, лезвием. Коротко подстриженная борода была седой, а суровое лицо пересекали два шрама. Этого старого и закаленного в боях воина явно приставили советником к молодому командиру.
— Лорд, я сражался вместе с тобой в Восточной Англии, — сказал он мне. Говорил он отрывисто.
— И как тебя зовут?
— Свитун Свитунсон, — ответил он прежним недружелюбным тоном. — А тебя, лорд, далековато занесло от дома.
Слово «лорд» воин произнес с очевидной неохотой.
— Меня сюда пригласили, — сказал я.
— Кто? — поинтересовался Авирган.
— Госпожа Эдгифу.
— Королева? — переспросил Авирган удивленно.
— Ты верно расслышал.
Повисла неловкая пауза, потом Авирган вогнал клинок в длинные ножны:
— Лорд, воистину добро пожаловать. — Пусть юнец был надменен, но явно не дурак. Конь его мотнул головой и пошел боком, но всадник успокоил его, потрепав по холке затянутой в перчатку рукой. — Есть ли новости о короле?
— Никаких.
— А о госпоже?
— Насколько мне известно, она по-прежнему в монастыре и ее удерживают там люди Этельхельма, число которых перевалило за сотню, — сказал я. — Что ты собираешься сделать?
— Выручить ее, разумеется.
— С тридцатью шестью воинами?
Авирган усмехнулся:
— К востоку отсюда у олдермена Сигульфа есть еще сто пятьдесят всадников.
Выходит, брат Эдгифу откликнулся на призыв сестры. Я плыл на юг с намерением заключить союз с кентцами, чтобы освободить Уэссекс от правления Эльфверда, но теперь, оказавшись лицом к лицу с двумя кентскими предводителями, начал терзаться серьезными сомнениями. Авирган надменный юнец, а Свитун откровенно ненавидел меня. Подошел Финан и встал в шаге сзади и чуть правее от меня. Я слышал его ворчание — он подавал знак, чтобы я покончил с этим безумием, вернулся на «Сперхафок» и поплыл домой.
— Что произошло с Дреоганом?
— С Дреоганом? — переспросил Авирган недоуменно.
— Один из доверенных людей Этельхельма. Его с отрядом послали в Контварабург убедить олдермена Сигульфа не соваться за порог, — напомнил я.
— А, тот отряд! — Авирган улыбнулся. — У нас его кольчуги, его оружие и его кони. Так же как и судьба его людей в распоряжении лорда Сигульфа, и если они вздумают осложнять лорду жизнь, то…
— И с каким же поручением послал вас сюда олдермен Сигульф? — продолжил задавать вопросы я.
Авирган махнул рукой на запад:
— Не дать тамошним мерзавцам уйти. Наша задача — перекрыть дорогу на Лунден.
Послушать его, так это проще некуда. Что ж, может быть.
— Ну так перекрывай, — посоветовал я.
Авиргана удивил мой тон, ставший вдруг резким, но он кивнул мне и махнул своим всадникам.
— Ты пойдешь с нами? — спросил он.
— Вы и без меня обойдетесь, — отрезал я.
— И впрямь обойдемся, — буркнул Свитун и пришпорил коня.
Кентские всадники держались низины, стараясь остаться незамеченными из города, хотя я подозревал, что их давно уже обнаружили, потому как в этой равнинной, сырой стране негде было толком укрыться.
— Так мы им помогать, что ли, будем? — уточнил Финан.
Я смотрел вслед конным:
— Обидно будет забраться так далеко и не понюхать снова ее титьки.
В ответ на эту остроту Финан презрительно хмыкнул.
— Их встреча с нами не обрадовала, — заметил ирландец. — Так зачем нам помогать им?
— Свитун не обрадовался, — согласился я. — И этому не стоит удивляться. Он помнит нас по Восточной Англии.
Кент вечно был беспокойным графством. Некогда здесь существовало самостоятельное королевство, но с тех пор много воды утекло, и теперь он часть Уэссекса, но то и дело проявлял поползновения к независимости. Именно эта древняя гордыня побудила Сигульфова деда принять сторону данов в Восточной Англии вскоре после восшествия Эдуарда на престол. Союз оказался недолговечным: пристыдив кентцев, я побудил их сражаться за Уэссекс, но они не забыли позора, павшего на них за эту почти измену. И вот Сигульф взбунтовался снова, на этот раз с целью помочь Эдмунду, старшему сыну своей сестры, унаследовать трон Уэссекса.
— Если мы вступим в бой, то будем сражаться за сынков Эдгифу, — напомнил Финан.
— Верно, — подтвердил я.
— Но почему, бога ради! Я думал, ты стоишь за Этельстана!
— Это так.
— Тогда…
— На престол Уэссекса есть три претендента, — перебил я друга. — Эльфверд, Этельстан и Эдмунд. Не кажется ли тебе разумным, что двоим из них следует объединиться, чтобы одолеть третьего?
— А когда он будет разбит, то что станет с теми двумя?
— Сын Эдгифу — младенец. — Я пожал плечами. — Витан никогда не изберет его.
— Так нам предстоит сражаться за Эдгифу?
Я выдержал долгую паузу, потом покачал головой:
— Нет.
— Нет?!
На миг я замялся с ответом. Я думал про пророчество Финана: про увиденный им мой обнаженный труп в ячменном поле. Потом мне вспомнился лебедь в сточной канаве со сломанной шеей. Если существуют предвещающие беду знаки, то это именно он. И вдруг я услышал хлопанье крыльев и, подняв голову, заметил двух лебедей, летящих на север. Боги посылали мне знамение, и оно не могло быть более ясным: уходи на север, уходи домой, уходи немедленно.
Какой же я был глупец! Вообразить, что я возглавлю восстание кентцев против Уэссекса?! Разбить Этельхельма с силами кентских ополченцев и горсти нортумбрийцев? Дурацкая гордыня, и ничего больше. Я Утред Беббанбургский, поэты слагали песни и пели зимними вечерами в моем беббанбургском доме, а один из бардов величал даже Утредом Непобедимым. Верил ли я ему? Меня побеждали не раз, но милостивая судьба всегда давала мне возможность отомстить. Но всякий знает, или обязан знать, что судьба прихотлива.
— Wyrd bið ful ãræd , — сказал я Финану. Судьбы не избежать.
— Судьба — та еще сука, — заметил он. — Но в чем заключается теперь наша?
— Избегать всех ячменных полей, — весело отозвался я.
Ирландец не улыбнулся:
— Мы идем домой?
Я кивнул:
— Мы возвращаемся на «Сперхафок». И идем домой.
Он посмотрел на меня, словно отказываясь верить собственным ушам, потом перекрестился:
— Спасибо тебе, Бог живой!
И мы пошли обратно на север. Вороны или лисы растерзали труп лебедя, вокруг птичьих ребер валялись перья. Я коснулся молота Тора и про себя возблагодарил богов за посланные ими знаки.
— Эти сны, они не всегда бывают истинными, — помявшись, сказал Финан.
— Но при этом служат предупреждением.
— Это да, точно, — согласился он, шагая рядом со мной. — Так что станется теперь с Лавандовыми Титьками? — Финан перевел разговор, не горя желанием распространяться насчет своих дурных видений.
— Пусть брат о ней заботится. Я попробовал, пришла его очередь.
— Это справедливо.
— А вот Авирган караулит не ту дорогу, — заметил я.
— Неужели?
— Если люди Этельхельма станут отступать, то пойдут, скорее всего, по этой дороге. По крайней мере часть из них. Они не захотят потерять свои корабли.
— Этому напыщенному юному эрслингу невдомек, что у них есть корабли?
— Судя по всему, нет, — отозвался я. — А мне как-то не пришло в голову доложить ему об этом.
— Вот и пусть напыщенный ублюдок попусту тратит время! — Финан довольно хмыкнул.
Летний день клонился к вечеру. Небо прояснилось, потеплело, солнце отражалось в воде, стоявшей на лугах и в болотцах.
— Прости, — обратился я к Финану.
— За что?
— Мне следовало прислушаться к тебе. К Эдит. К Сигтригру.
Мои извинения его смутили.
— Клятвы тяжким грузом лежат на совести мужчины, — произнес он, сделав несколько шагов.
— Верно, но мне все равно следовало прислушаться. Прости. Мы вернемся на корабле на север, а потом я поскачу на юг, чтобы присоединиться к Этельстану в Мерсии.
— И я поеду с тобой, — с восторгом подхватил Финан. Он обернулся. — Интересно, что поделывает Сигульф?
Звуков битвы из Фэфрешема не долетало, впрочем мы могли находиться слишком далеко, чтобы слышать звон оружия и крики раненых.
— Если у Сигульфа есть капля ума, перед боем он вступит в переговоры, — ответил я.
— А ум у него есть?
— Не больше, чем у меня, — с горечью сказал я. — Репутации у него нет, по крайней мере такой, о какой мне довелось бы слышать, отец его был глупцом и предателем. Тем не менее он кинулся на Этельхельма, и я желаю ему удачи. Вот только ему понадобится больше чем пара сотен воинов, чтобы устоять перед возмездием Этельхельма.
— И это не твоя драка, так?
— Любой, кто сражается против Этельхельма, на моей стороне. Но тащиться сюда было безумием.
— Ты попробовал. — Финан старался меня утешить. — Можешь сказать Этельстану, что попытался исполнить свою клятву.
— И не сумел. — Я не любил проигрывать, но проиграл.
Но судьба — сука, и эта сука еще не закончила со мной.

Первым преследователей заметил Осви.
— Господин! — окликнул он меня сзади.
Я обернулся и увидел приближающихся всадников. Они были далеко, но мне удалось разглядеть красные плащи. У Финана глаза были острее моих.
— Их там человек двадцать, а то и тридцать, — доложил он. — Спешат.
Я посмотрел в южную сторону, прикидывая, успеем мы добраться до «Сперхафока», прежде чем всадники нагонят нас, и решил, что нет. Обернулся еще раз. Меня беспокоило, что приближающийся небольшой отряд может быть просто авангардом, а многочисленная рать воинов Этельхельма следует за ним по пятам, но далекая дорога за мчащимися галопом всадниками оставалась пустой.
— «Стена щитов»! — скомандовал я. — В три шеренги! Красные плащи в первый ряд!
Взорам всадников предстанут свои, зачем-то перегородившие дорогу. Они придут в недоумение, но, скорее всего, сочтут нас друзьями.
— Видно, Сигульф прогнал их, — сказал я Финану.
— А остальных перебил? — отозвался он. — Сомнительно. Они… — Мой друг замер, вглядываясь в даль. — Среди них женщины!
Теперь я тоже их увидел. За передовыми всадниками виднелись четыре или пять фигур, закутанных в серые плащи, и одна в черном. Я не был уверен, что это женщины, но Финан не сомневался.
— Лавандовые Титьки, — заявил он.
— Не может быть!
— Больше некому.
Получается, люди Этельхельма в Фэфрешеме решили услать Эдгифу и ее спутниц подальше, прежде чем войско кентцев прорвется в центр города. Теперь они гнали коней в расчете добраться до своих кораблей и явно полагали доукомплектовать команды парнями Вигхельма, но те в данный момент голышом разгуливали где-то на Скеапиге.
— Не изображайте враждебность! — обратился я к своим. — Опустите щиты на землю. Я хочу, чтобы они видели в нас друзей! — Потом я повернулся к Финану. — Действовать надо быстро. Отбери с полдюжины своих людей, чтобы ухватили лошадей с женщинами за поводья.
— А как только мы ее спасем… Что будем делать? — спросил ирландец.
— Отвезем в Беббанбург.
— Чем скорее, тем лучше, — буркнул он.
Приближающиеся всадники наполовину скрывались за высокими стеблями камыша, а на дороге из города за ними так никто и не появился. Я сдвинул кожаные нащечники шлема, чтобы спрятать лицо.
— Берг! — позвал я. Берг находился в переднем ряду и был среди одетых в красный плащ и со щитом с прыгающим оленем. — Когда подойдут поближе, вскинь руку, как если бы хотел что-то им сообщить.
— Да, господин.
Всадники вынырнули из густых зарослей тростника и скакали прямо на нас.
— Передняя шеренга! — крикнул я. — За вами первый ряд всадников!
Мои люди построились в три шеренги.
— Вторая шеренга! — Я сам расположился в ней, рассчитывая, что меня сложнее будет узнать здесь, чем в первом ряду. — Наша задача — избавиться от всадников, скачущих позади женщин. Финан, вы забираете женщин, потом идете туда, где вы нужнее.
Это означало, что парни Финана усилят там, где нам потребуется помощь. Теперь я слышал уже грохот и видел, как комья грязи вылетают из-под копыт скачущих лошадей. Один из передовых наездников привстал в стременах и крикнул, но что именно, заглушили топот и звяканье сбруи. Потом Берг вышел на шаг вперед и вскинул руку. У всадников не оставалось иного выбора, как вздыбить коней, натянув поводья.
— Вигхельм! — воскликнул предводитель конных. — Возвращайся!
— Он при кораблях! — ответил я.
— Прочь с дороги! — Вожак вынужден был остановиться, и его спутники в нерешительности сгрудились у него за спиной. — Прочь с дороги! — сердито повторил он. — Убирайтесь отсюда и возвращайтесь в гавань!
Всадник пришпорил коня, погнав его прямо на переднюю нашу шеренгу, уверенный, что пехотинцы расступятся перед ним.
— Давай! — скомандовал я и обнажил Вздох Змея.
Берг ударил щитом скакуна предводителя всадников. Конь шарахнулся в сторону, поскользнулся в грязи и упал. Остальные воины нашего первого ряда насели на других всадников, пустив в ход против них и лошадей копья, добытые у парней Вигхельма. Перепуганные животные вставали на дыбы, сбрасывая седоков наземь. Берг вытащил того, кто кричал на нас, из-под упавшего и молотящего копытами жеребца.
— Этого брать живым! — гаркнул я.
У врагов, по крайней мере ближних к нам, не было даже времени вытащить мечи, мои парни действовали быстро и жестко. Женщины — а теперь я убедился, что это именно они, — выглядели перепуганными. Я промчался мимо них и столкнулся с всадником, который выхватил меч и погнал скакуна прямо на меня. Я отбил его клинок Вздохом Змея и ткнул его в подмышку. Острие пробило кольчугу и заскрежетало по кости, потом по лезвию хлынула кровь. Мимо меня пронесся Гербрухт, выкрикивая что-то по-фризски. Двоим воинам удалось развернуть коней, и теперь они скакали назад, к Фэфрешему.
— Пусть уходят! — крикнул я Осви, пустившемуся было вслед за ними.
Догнать он их все равно бы не смог, а я рассчитывал оказаться в море задолго до того, как беглецы сумеют привести подмогу из города.
Человек, раненный мной в плечо, переложил меч в другую руку и неуклюже пытался достать меня из седла. Потом он вдруг исчез, стянутый на землю Видарром. Я взобрался на его коня, подобрал поводья и ударил скакуна пятками.
— Леди Эдгифу! — окликнул я. Закутанная в серое покрывало женщина повернулась, и я узнал бледное лицо, обрамленное черными как вороново крыло волосами. — Скачи! — велел я ей. — Скачи дальше! Там нас ждет корабль. Давай! Беорнот!
— Что, господин?
— Возьми коня, будешь сопровождать женщин! — Я видел, что у трех из них в седлах маленькие дети. — Езжайте!
Некоторые враги съехали с дороги и пытались обогнуть нас, но обочина вся раскисла от дождей, и кони вязли. Всадники терзали бедолаг шпорами, животные возмущенно ржали, но не двигались. С полдюжины людей Финана напали на них с копьями, против которых мечи верховых не могли ничего поделать. Двое спрыгнули с седла и плюхнулись в камыши, остальные побросали оружие, сдаваясь. На дороге Берг держал клинок у горла их вожака, лежащего навзничь на земле.
Лучший способ побеждать в битве — это застать врага врасплох, навалиться превосходящими силами и нападать с такой быстротой и яростью, чтобы у него в голове воцарилась полная неразбериха, пока меч не вскроет ему горло или копье не войдет глубоко в потроха. Мы сумели использовать все три преимущества, но не без потерь. Иммар Хергильдсон, самый малоопытный из моих людей, увидел перед собой всадника в красном плаще и ткнул его копьем, а им оказался оседлавший бесхозяйного скакуна Осви. Теперь Осви сыпал проклятиями и грозил местью, лошади испуганно метались, женщины визжали, раненый конь бил землю копытами, а кое-кто из уцелевших противников искал укрытия в камышах.
— Осви! — взревел я. — Насколько тяжело ты ранен?
— Царапина, господин.
— Ну так заткни пасть!
Кое-кому из западных саксов удалось скрыться, но бо́льшая часть оказалась в плену, включая молодца, явно бывшего у них за командира. Берг по-прежнему удерживал его на дороге с мечом у горла.
— Отпусти его, — приказал я, убедившись, что женщины в безопасности. Они остановились шагах в пятидесяти дальше по дороге и смотрели на нас. — Как тебя зовут? — спросил я у юнца.
Тот помялся, не желая отвечать, но прикосновение Вздоха Змея заставило его передумать.
— Херевульф, — процедил он, глядя на свой валяющийся меч.
Я наклонился в седле и приподнял его подбородок острием Вздоха Змея:
— Знаешь, кто я такой?
Он покачал головой.
— Утред Беббанбургский, — представился я и заметил страх в его глазах. — Так что обращайся ко мне «лорд». Так какой был дан тебе приказ, Херевульф?
— Проводить леди Эдгифу в надежное место, лорд.
— Куда именно?
— В Сиппанхамм, — выдавил он.
Сиппанхамм — славный городок в Вилтунскире, и Херевульф, несомненно, рассчитывал доставить женщин и детей вверх по Темезу, через Лунден и далее в вотчину Этельхельма.
— Известия о короле есть? — поинтересовался я.
— Все еще болен, — ответил Херевульф. — Это все, что мы знаем.
— Снимите с него кольчугу, — приказал я Бергу. Потом снова повернулся к Херевульфу. — Тебе повезло. Возможно, я оставлю тебе жизнь. Возможно. — (Он только смотрел на меня.) — Что происходит в Фэфрешеме?
На миг его подмывало желание промолчать, но я коснулся Вздохом Змея его щеки, и это развязало ему язык.
— Переговоры ведут, — процедил он.
— Переговоры?
— К востоку от города.
В этом был смысл. Сигульф пришел с воинами выручать сестру, но обнаружил, что ее охраняют силы, не уступающие его собственным. Если дойдет до боя, многие погибнут и получат ранения, а исход битвы не очевиден. Сигульф проявил благоразумие, рассчитывая вызволить сестру путем переговоров, но и враги оказались не лыком шиты. За время переговоров они вытащили королеву из монастыря и отослали на север, к кораблям. Существовала опасность, что Эдуард поправится и призовет их к ответу, но лучше уж стерпеть его гнев, чем позволить наследнику трона выскользнуть из хватки Этельхельма.
— Тебе поручили переправить леди Эдгифу в надежное место? — обратился я к пленнику.
— Я так тебе и сказал. — К Херевульфу возвращалась дерзость.
— Тогда передай лорду Этельхельму, что я приму эту заботу на себя.
— Когда Эльфверд станет королем, лорд Этельхельм возьмет твою крепость и бросит твой труп свиньям, — заявил Херевульф.
— Его отец уже попытался это сделать. — Я вложил Вздох Змея в ножны. — И теперь кормит червей. Радуйся, что я дарю тебе жизнь.
Мы сняли с пленников кольчуги, отобрали оружие и коней, потом оставили на дороге, где лежал мертвый скакун, кровь которого темнела в грязи. Убитых было только двое, зато с десяток дружинников Этельхельма истекали кровью, как и Осви, хотя тот и утверждал, что почти не замечает своей раны. Я погнал лошадь туда, где ждала Эдгифу.
— Госпожа, пора ехать, — сказал я. — Скоро они кинутся в погоню, и нам необходимо добраться до корабля.
— Лорд Утред! — В ее голосе прозвучало изумление. — Ты пришел!
— Госпожа, нам нужно ехать.
— Но мой брат!
— Госпожа, он ведет переговоры с людьми Этельхельма, но я не могу медлить, чтобы узнать, о чем они договорились. Желаешь ждать? Тогда оставайся здесь, а я пойду.
При Эдгифу находились четыре женщины — ее служанки или фрейлины, по моему предположению. Одна держала мальчишку всего лет трех или четырех от роду, у двух других на руках были младенцы. Еще был священник в черной рясе.
— Госпожа, лорд Утред прав, — нервно сказал он.
— Но мой брат придет! — Эдгифу смотрела в сторону Фэфрешема, словно ожидая, что воины с быками или мечами на щитах вот-вот явятся ей на помощь.
— А еще придет целая орава дружинников олдермена Этельхельма, — напомнил я. — И пока не ясно, кто победил, нам стоит оставаться на корабле.
— А нельзя нам вернуться? — взмолилась Эдгифу.
Я внимательно смотрел на нее. Без тени сомнения, она была прекрасна. Кожа белая как молоко, темные брови, черные волосы, пухлые губы и взгляд, полный вполне объяснимой тревоги.
— Госпожа, ты просила моей помощи, и вот я здесь, — проговорил я настолько терпеливо, насколько мог. — А я не смогу тебе помочь, если ты вернешься в город, полный воинственных мужчин, половина из которых желает смерти твоим детям.
— Я… — начала было она, но передумала.
— Мы пойдем туда, — стоял на своем я, указывая на север. Я обернулся, но погони по-прежнему не заметил. — Вперед!
Эдгифу повела свою лошадь рядом с моей.
— А мы не можем подождать, чтобы выяснить, что произошло в Фэфрешеме? — спросила она.
— Можем. — Я кивнул. — Но только после того, как окажемся на борту моего корабля.
— Я переживаю за брата.
— А за мужа? — грубовато осведомился я.
Эдгифу перекрестилась:
— Эдуард умирает. Возможно, уже умер.
— И если это так, — все еще резким тоном продолжил я, — то Эльфверд стал королем.
— Подлая душа, — прошипела молодая женщина. — Злое создание. Отродье дьяволицы.
— Которому убить твоих детей — все равно что котят утопить, — напомнил я. — Поэтому нам следует доставить тебя в безопасное место.
— Где же такое найти? — Вопрос исходил от одной из спутниц Эдгифу, единственной, не державшей ребенка. Она повернула лошадь так, что заняла место слева от меня. — Куда мы поедем?
Было очевидно, что английский, на котором она говорила с легким акцентом, не родной для нее язык.
— А ты у нас кто? — осведомился я.
— Бенедетта, — представилась она с достоинством, заинтриговавшим меня.
Заинтересовало меня и необычное имя, не встречающееся ни у саксов, ни у данов.
— Бенедетта… — повторил я не слишком уверенно.
— Я родом из Лупиэ, — гордо заявила она. Когда я промолчал, продолжила: — Тебе не приходилось слышать про Лупиэ?
Должно быть, во взгляде моем читалось недоумение, потому что за меня ответила Эдгифу:
— Бенедетта из Италии!
— Рим! — воскликнул я.
— Лупиэ находится намного южнее Рима, — строго возразила итальянка.
— Бенедетта — моя драгоценная подруга, — пояснила Эдгифу.
— И ее явно занесло очень далеко от дома, — заметил я.
— Дом! — почти бросила мне в лицо Бенедетта. — Лорд Утред, где дом, когда приходят работорговцы и увозят тебя?
— Работорговцы?
— Сарацинские свиньи! — почти прорычала девушка. — Мне тогда было двенадцать. Лорд Утред, ты не ответил на мой вопрос.
Я снова посмотрел на нее, подумав, что эта дерзкая чужестранка не уступает красотой своей венценосной госпоже.
— Твой вопрос?
— Где безопасное для нас место?
— Если брат леди Эдгифу жив, она вольна присоединиться к нему, — сказал я. — Если нет, мы поплывем в Беббанбург.
— Сигульф придет, — уверенно заявила Эдгифу, но, едва слова эти сорвались с ее губ, она осенила себя крестом.
— Надеюсь, — буркнул я, размышляя, как удастся мне разместить Эдгифу и ее спутниц в Беббанбурге.
В крепости было вполне уютно, но она не могла предложить роскоши, даже близко сопоставимой с дворцами в Винтанкестере и Лундене. Кроме того, ходили слухи о распространившемся на севере моровом поветрии, и, если Эдгифу и дети умрут в моей твердыне, по Уэссексу пойдет молва, что я убил их точно так же, как разделался с Этельхельмом Старшим.
— Мой брат придет, — прервала Эдгифу цепь моих рассуждений. — И, кроме того, я не могу ехать в Беббанбург.
— Госпожа, там ты будешь в безопасности.
— Моему сыну предстоит стать королем Уэссекса, — заявила она, указывая на старшего из своих отпрысков. — Но он не сможет взойти на трон, если мы спрячемся в Нортумбрии!
— Королем станет Эльфверд, — возразил я с легкой улыбкой. — А еще, госпожа, Этельстан постарается стать королем, так что начнется война. И лучше находиться подальше.
— Войны не будет, потому что королем станет Этельстан, — объявила Эдгифу.
— Этельстан? — переспросил я в удивлении. Мне казалось, что она ратует за права своего сына, а не пасынка. — Он взойдет на престол, только если победит Эльфверда.
— Этельстан станет королем Мерсии. Мой супруг, — последние два слова она произнесла с желчью в голосе, — так прописал в завещании. Эльфверд, этот выродок, займет трон Уэссекса и Восточной Англии, а Этельстан — Мерсии. Это решено.
Я тупо смотрел на нее, отказываясь верить собственным ушам.
— Они сводные братья, — продолжила Эдгифу, — и каждый получит то, что хочет. Поэтому войны не произойдет.
Я по-прежнему таращился на нее. Эдуард делит свое королевство? Безумие. Мечтой его отца было создание одного государства из четырех, и Эдуард почти сумел воплотить эту мечту в реальность, а теперь вдруг взял и похоронил ее? И он полагает, будто обеспечит этим мир?
— Это правда? — спросил я.
— Правда! — горячилась Эдгифу. — Этельстан будет править Мерсией, а подлый поросенок — двумя другими королевствами. До тех пор, пока мой брат не победит его. Тогда королем станет мой Эдмунд.
Безумие, снова подумалось мне. Чистой воды безумие. Судьба, эта прихотливая сука, в очередной раз удивила меня, и я пытался убедить себя, что все это меня не касается. Пусть Эльфверд и Этельстан воюют между собой, пусть саксы режут друг друга, стоя в крови по колено, а я пойду на север. Но коварная сука все еще не наигралась со мной. Этельхельм жив, а я дал клятву.
И нам нужно было спешить.

По возвращении в гавань мы погрузили захваченные щиты, оружие и кольчуги в трюм «Сперхафока». Это был товар для продажи. Корабль находился на три или четыре фута ниже уровня пристани, и Эдгифу наотрез отказалась прыгать и не давала себя перенести.
— Я королева, — подслушал я ее жалобу, высказанную спутнице-итальянке. — А не какая-нибудь рыбачка.
Гербрухт и Фолькбальд отодрали от пристани две длинные доски и соорудили подобие сходни, которой Эдгифу после недолгих препирательств и пришлось воспользоваться. Во время рискованного спуска ее сопровождал священник. Ее старший сынишка Эдмунд последовал за ней и, немедленно бросившись к куче трофейного оружия, вытащил из нее меч с себя самого размером.
— Пацан, положи его! — крикнул я с пристани.
— Его следует называть принцем, — укорил меня поп.
— Принцем я буду звать его только после того, как он заслужит этот титул. А ну положи! — (Эдмунд меня не послушал и попытался взмахнуть клинком.) — Положи меч, мелкий засранец!
Мальчишка не подчинился и только уставился на меня с вызовом, перешедшим в страх, когда я спрыгнул на палубу «Сперхафока». Малец разревелся, но тут вмешалась Бенедетта.
— Если тебе сказано положить меч, положи его, — велела она спокойно. — И не плачь. Твой отец — король, однажды и ты сам можешь стать королем. А короли не плачут. — Женщина бросила клинок обратно в кучу. — Теперь извинись перед лордом Утредом.
Эдмунд посмотрел на меня, пробормотал что-то неразборчивое, потом опрометью убежал на нос «Сперхафока» и уцепился за материнские юбки. Эдгифу обняла его и сердито взглянула на меня.
— Лорд Утред, он не мог причинить вред, — отрезала она.
— Он не хотел, но вполне мог, — сурово ответил я.
— Госпожа, мальчик и сам мог порезаться, — напомнила Бенедетта.
Эдгифу кивнула, даже улыбнулась, и я понял, почему она назвала итальянку своей драгоценной подругой. В Бенедетте угадывалась уверенность, заставляющая предположить в ней защитницу Эдгифу. В ней проступала внутренняя сила, не уступающая внешней привлекательности.
— Спасибо, — негромко поблагодарил я ее.
Бенедетта, как я заметил, мало улыбалась. Для меня она сделала исключение, и улыбка задержалась на ее губах. Я продолжал смотреть, любуясь ее красотой, но тут между нами вклинился священник.
— Эдмунд — принц, — настойчиво заявил он. — И с ним следует обращаться как с царственной особой.
— А я — олдермен, — фыркнул я. — И тоже требую уважения. А ты кто такой?
— Наставник принца, лорд, и духовник королевы. Отец Аарт.
— Тогда ты, видно, очень занятой человек? — предположил я.
— Занятой, лорд?
— Насколько понимаю, королеве Эдгифу есть в чем исповедаться, — сказал я. Отец Аарт покраснел и отвел взгляд. — Да и королева ли она? Уэссекс ведь не признает за ней этого титула.
— До тех пор, пока мы не получили весть о смерти ее супруга, она является королевой Мерсии, — чопорно ответствовал священник.
Слово «чопорный» лучше всего характеризовало этого низенького человечка с венчиком каштановых волос вокруг выбритой тонзуры.
Заметив висящий у меня на груди молот, он поморщился.
— Королева желает, чтобы мы дождались вестей из города, — продолжил поп, по-прежнему глядя на мой амулет.
— Мы подождем, — согласился я.
— А что потом?
— Если она захочет уехать к брату? Пожалуйста. В противном случае ей предстоит плыть с нами в Беббанбург. — Я поднял глаза на пристань. — Гербрухт!
— Господин?
— Избавься от тех кораблей! — Я указал на три судна, которые люди Этельхельма привели из Лундена в эту илистую гавань. — Но сначала сними с них все годное! — крикнул я вслед фризу.
Мы забрали канаты из тюленьей кожи, новенькие весла из лиственницы, два бочонка с элем и три с солониной, а еще полинялый флаг с прыгающим оленем. Мы погрузили все это на «Сперхафок», потом Гербрухт притащил железное ведро с углями из очага таверны и развел с их помощью костры в чреве трех кораблей.
— Кресты! — воскликнул отец Аарт, сообразив, что происходит.
— Кресты?
— Спереди у кораблей! Нельзя сжигать символ Господа нашего!
Я досадливо заурчал, но понял горе священника.
— Гербрухт, убери кресты со штевней! — велел я.
Пламя быстро расползалось по кораблям. Беорнот и Гербрухт успели выбить колья, удерживающие кресты только на двух судах.
— Что нам с ними делать? — спросил Гербрухт, сняв первый из крестов.
— Какая разница? Бросьте в реку!
Фриз швырнул крест за борт, потом стал помогать Беорноту открепить второй. Сняв его, они пробрались на корму как раз вовремя, чтобы проскочить мимо пламени, но спасать третий крест было уже поздно, и я пытался сообразить, о чем говорит это знамение. Мои люди явно не находили в нем ничего дурного, так как весело шумели. Им всегда нравилось что-то рушить, и они улюлюкали как дети, когда огонь взбежал по просмоленным мачтам, потом накинулся на свернутые на реях паруса. Те сразу занялись, изрыгая клубы дыма и языки пламени.
— Это было так необходимо? — поинтересовался отец Аарт.
— Хочешь, чтобы три корабля, полные воинов Этельхельма, пустились за нами в погоню? — спросил я его в свой черед.
— Нет, лорд.
— Это было необходимо, — подвел черту я, хотя, по правде говоря, сомневался, что любой из тех трех кораблей способен был догнать «Сперхафок». То были типичные западносаксонские суда: добротной постройки, но тяжелые, тихоходные на веслах и валкие под парусом.
Ветер зашел к юго-западу. Вечер выдался теплый, небо было почти совсем безоблачное, но теперь к нему поднимались столбы черного дыма от горящих кораблей. Вода стояла низко, но отлив уже закончился, и начинался прилив. Я отвел «Сперхафок» от пылающих судов и пришвартовался к самой северной из пристаней, поближе к выходу в канал. Рыбаки наблюдали из своих домов, однако держались подальше и от нас, и от пожара — осторожничали, и не без причины. Солнце уже опускалось на западе, но летние дни долгие, и в нашем распоряжении еще оставалось часа два или три дневного света.
— Госпожа, не хотелось бы ночевать тут, — обратился я к Эдгифу.
— Но нам ведь тут ничего не грозит, да?
— Скорее всего. И все-таки нам не стоит задерживаться.
— Куда мы пойдем?
— Отыщем стоянку под Скеапигом, — ответил я. — А если не получим вестей про твоего брата, поутру пойдем на север.
Я смотрел на озаренную пожаром деревню. На дороге из Фэфрешема никто не появлялся, так что победитель, овладевший городом, кто бы он ни был, предпочел остаться там. Высоко над дымом летели два ворона. Они держали путь на север, и мне не требовалось более доброго знака от богов.
— Этельстан может быть в Лундене, — сказала Эдгифу.
Я посмотрел на нее и в очередной раз поразился ее красоте.
— Госпожа, с какой стати ему там быть?
— Лунден ведь некогда принадлежал Мерсии?
— Было дело. Отец твоего супруга распорядился иначе, и теперь город входит в Уэссекс.
— Тем не менее до меня доходили слухи, что Этельстан намерен разместить в Лундене гарнизон, как только узнает о смерти моего мужа.
— Но твой супруг пока жив, — возразил я, поймав себя на мысли, что не знаю, правда это или нет.
— Я молюсь об этом, — отозвалась она совершенно неубедительно. — Однако принц Этельстан ведь наверняка держит войско близ Лундена?
Хитрая ведьма, и ум ее не уступал ее красоте. Я назвал ее хитрой, потому что в ее словах крылся тонкий расчет. Если она права и Эдуард решил разделить королевство, то Этельстан, далеко не дурак, мог, прознав о завещании отца, стремительным броском захватить Лунден и тем самым отрезать Восточную Англию от Уэссекса. А зная про давнюю мою дружбу с Этельстаном, она пыталась убедить меня отвезти ее не в Беббанбург, а в Лунден.
— Мы не знаем, в Лундене ли Этельстан, — возразил я. — И не узнаем, пока Эдуард не умрет.
— Говорят, что принц сосредоточил войска к северу от Лундена, — вмешалась Бенедетта.
— Кто говорит?
Итальянка пожала плечами:
— Народ болтает.
— Король умирает, — напомнил я. — А когда король при смерти, то слухи растут и множатся. Прежде чем им верить, лучше убедиться.
— Но если Этельстан в Лундене, ты отвезешь меня туда? — не сдавалась Эдгифу.
Я подумал, потом кивнул:
— Если он там, то отвезу.
— И он сохранит моим детям жизнь? — уточнила она. Помимо Эдмунда, у нее было еще два малыша: сынишка по имени Эдред и дочь Эдбург.
— Этельстан не из тех, кто убивает детей, — сказал я, и это был не тот ответ, какой она хотела услышать. — Если у тебя есть выбор между Эльфвердом и Этельстаном, выбирай Этельстана.
— Мне бы хотелось, — сердито заявила королева, — видеть Эльфверда в гробу, а моего сына на троне.
— А ты будешь править за него? — поинтересовался я, но ответ она дать не смогла или не соизволила.
— Господин! — крикнул Иммар. — Господин!
Я повернулся и увидел, как из завесы дыма, наплывающей от горящих кораблей, вынырнули три всадника. Они заметили нас и повернули коней.
— Авирган! — с волнением воскликнула Эдгифу. Она смотрела, как трое гонят коней к пристани. За ними по пятам мчались два десятка воинов в красных плащах. — Авирган! — снова закричала Эдгифу, и в ее голосе явно читалась тревога за молодого кентца.
— Гербрухт, руби носовой швартов! — скомандовал я.
— Мы не можем бросить его здесь! — накинулась на меня Эдгифу.
— Руби! — взревел я.
Гербрухт опустил секиру на носовой швартов, а я выхватил Вздох Змея и двинулся к корме. Эдгифу схватила меня за руку.
— Пусти! — рявкнул я. И, стряхнув ее, перерезал канат из тюленьей кожи.
«Сперхафок» вздрогнул. Прилив прижимал его к причалу, но ветер дул навстречу приливу и был достаточно сильным, чтобы наполнить парус и вытянуть нас в фарватер. Беорнот помогал, ухватив весло и упершись им в густо поросшую водорослями сваю. Трое всадников добрались до пристани. Соскочив с коней, они мчались по пирсу. Я видел страх на лице Авиргана — люди Этельхельма были совсем близко, копыта их коней громко стучали по доскам причала.
— Прыгайте! — крикнул я. — Прыгайте!
Беглецы прыгнули. Они вложили все силы в отчаянный прыжок, от которого зависела их жизнь. Двое упали на гребные банки «Сперхафока», а Авирган не долетел немного, но сумел ухватиться за борт корабля, и двое моих парней втащили его внутрь. Преследователи натянули поводья, двое или трое метнули копья. Одно с глухим ударом воткнулось в брус, поддерживающий мачту, другое буквально на ширину пальца разминулось с Авирганом. Однако команда «Сперхафока» уже упиралась веслами как шестами, отводя корабль от илистых берегов канала и направляя его к более широкому руслу реки Свальван. Полетели еще копья, но все легли с недолетом.
— Если бы я задержался, всадники нашпиговали бы нас копьями, — объяснил я Эдгифу. — Кого-то могли ранить, а то и вовсе убить!
— Он едва не утонул! — воскликнула королева, глядя на Авиргана.
А вот и причина, по которой она отправилась в Кент.
— Копья они метали в твоих сыновей, — добавил я.
Эдгифу будто и не услышала меня — пошла на нос, где сидел на банке вымокший до пояса Авирган. Я обернулся и встретился взглядом с Бенедеттой. Она не отвела глаз, как бы подстрекая меня высказать вслух свои подозрения, и я опять отметил ее красоту. Бенедетта был старше Эдгифу, но возраст только добавил к ее красоте рассудительность. Кожа у нее была смуглая, на фоне которой серо-зеленые глаза выделялись еще сильнее. Изящный носик, серьезное лицо, полные губы и волосы такие же черные, как у Эдгифу.
— Куда держать-то? — отвлек меня Гербрухт. Он пришел на корму и принял рулевое весло.
Небо темнело, наступали сумерки — долгие летние сумерки. Не время начинать длительное путешествие.
— Пересеки реку, — сказал я. — Поищем, где провести ночь.
— А поутру, господин?
— Пойдем на север, понятное дело.
На север, в Беббанбург, на север, домой. На север, где не умирают короли и где не правит безумие.

В гаснущем свете дня мы пересекли реку и разыскали бухточку, глубоко врезавшуюся в камыши Скеапига, где могли провести короткую летнюю ночь. Подожженные нами корабли полыхали ярко, по маленькой гавани плясали зловещие тени. Пожар унялся, только когда на небе показались первые звезды.
Мы могли отплыть вечером, но слишком устали, а мели вокруг Скеапига коварные, их лучше проходить при свете дня. Ночью опасность нам не грозила, под присмотром часовых можно было спокойно выспаться, а поблизости обнаружился сухой холмик, на котором мы развели огонь.
На рассвете ветер усилился, но на этот раз с запада, порывистый и теплый. Я горел желанием отчалить, повести «Сперхафок» на север вдоль побережья Восточной Англии, оставить Уэссекс с его коварством далеко за кормой. Но Бенедетта попросила меня подождать.
— Зачем? — поинтересовался я.
— Господин, у нас есть дела, — расплывчато заявила она.
— У меня тоже есть дело — вести корабль!
— Господин, это не займет много времени.
На молодой женщине был все тот же серый плащ с капюшоном, затенявшим ее лицо от солнца. А оно как раз вставало у нее за спиной и заливало поверхность реки Свальван расплавленным золотом.
— Что не займет много времени? — уточнил я раздраженно.
— То, что мы должны сделать, господин, — упрямо заявила она.
Тут я понял.
— Под рулевой площадкой вы найдете уединение, — сказал я ей. — И ведра.
— Эдгифу — королева! — воскликнула Бенедетта с намеком на гнев в голосе. — Королеве негоже корчиться в вонючем чулане над грязным ведром!
— Ведра можно помыть, — предположил я, но в ответ удостоился только высокомерного взгляда. Я вздохнул. — Ты хочешь, чтобы я подыскал ей какой-нибудь дворец?
— Господин, я хочу обеспечить ей хоть какие-то удобства. Некое подобие достоинства, — пояснила Бенедетта. — Она ведь королева! Господин, мы сможем попасть в ту таверну? — Она указала за реку.
— Гавань полна Этельхельмовых людей, — возразил я. — Лучше уж отлить в ведро, чем угодить к ним в лапы.
— Ну, тогда сойдут и камыши, — снизошла итальянка. — Но, господин, пусть твои воины держатся на расстоянии.
Это означало, что по моему приказу две гребные банки сняли и сделали из них примитивные сходни. Затем я расставил дозорных вокруг тростника с наказом не позволять никому приближаться к участку, выбранному женщинами, и наконец пригрозил казнить или изувечить любого из этих дозорных, кто осмелится подсматривать за дамами. Оставалось ждать. Пока солнце постепенно поднималось, я поговорил с Авирганом, но тот мало что мог рассказать о событиях, разыгравшихся накануне в Фэфрешеме. Он расположил своих людей заслоном на дороге в Лунден, потом его застигли врасплох воины Этельхельма, напавшие с юга.
— Мы побежали, — повинился он.
— А что с Сигульфом?
— Не знаю.
— Последнее, что я слышал, — это что он вел переговоры.
— Которые только дали врагам время забрать госпожу из монастыря, — с горечью проговорил Авирган.
— Значит, тебе повезло, что я оказался здесь.
Он помялся и кивнул:
— Воистину так, господин.
Я посмотрел на заросли камыша, недоумевая, что, честное слово, можно делать так долго, потом снова повернулся к реке. На заре река выглядела пустынной, но теперь я замечал людей. Людей в красных плащах.
— Дружинники Этельхельма. — Я указал на них Авиргану. — Это говорит о том, что Сигульф проиграл. И что они нас заметили и придут за нами.
— Господин, ты сжег их корабли.
— Но не сжег рыбачьи лодки, не так ли? — Я обратился в сторону камышей и приложил ко рту ладони: — Госпожа! Нам пора отплывать!
И тут я увидел корабль. Небольшой, он шел с запада, поднимаясь на веслах по Свальвану. Корпуса, скрытого высокими камышами, я не видел, но заметил крест на носу, и расстояние между ним и мачтой заставляло предположить, что на судне не более десяти или двенадцати гребных банок по каждому борту. Команда незнакомца спустила парус, видимо опасаясь, что внезапный порыв ветра выбросит их на илистую отмель и тогда придется дожидаться прилива. Весла были способом не таким быстрым, зато безопасным.
— Гербрухт! — взревел я.
— Господин?
— Нам нужно остановить тот корабль! Отчаливай!
— Но как же женщины? — возмутился Авирган.
— Мы за ними вернемся. На весла! Живо!
Я перерубил единственный швартовочный конец, который мы завели за тяжелое бревно, прибитое к берегу, и, орудуя веслами как шестами, мои люди принялись выводить корабль из узкой бухточки.
— Кольчуги! — вскричал я, имея в виду, что воинам следует облачиться в доспехи.
Я натянул кольчугу, задержав дыхание, пока зловонная кожа поддевки царапала по лицу. Потом подпоясался Вздохом Змея. Для весел теперь хватало места, и «Сперхафок» рванулся вперед.
Я переложил руль, затаил дыхание, когда корпус коснулся грунта, но потом усилие весел сняло нас с мели. Мы повернули к западу и поскольку вышли на глубокую воду, можно было задействовать больше гребцов. Я разглядел приближающийся корабль: он был вдвое меньше «Сперхафока» и имел на борту примерно два десятка человек. Я подозревал, что это может быть купец, но корпус у него был узкий и длинный, а штевни высокими, такие корабли строят для быстрых переходов. Когда нас заметили, весла на чужаке перестали грести. Воин в красном плаще что-то прокричал гребцам, видимо приказывая развернуть судно для бегства, но «Сперхафок» был уже слишком близко.
— Надеть красные плащи! — скомандовал я Финану, собравшему группу облаченных в кольчуги и вооруженных людей на носу «Сперхафока».
Он помахал в знак того, что понял, и велел одному из своих принести плащи.
— Не убивать ублюдков! — рявкнул я. — Я просто хочу поговорить с ними.
Облачить парней Финана в красные плащи я хотел для того, чтобы убедить людей на приближающемся корабле, что мы, подобно им, служим Этельхельму. Я сомневался, что они станут биться с нами, мы были намного сильнее, но, сочтя нас врагами, незнакомцы могли приткнуться к южному берегу и удрать через болота. Хитрость, надо полагать, свою роль сыграла, потому что на чужом корабле снова заработали веслами, приближаясь к нам. Паника на его борту улеглась.
— Господин! — окликнул меня Видарр Лейфсон, стоявший на одной из гребных банок ближе к корме.
Он указывал назад. Я посмотрел туда и увидел полную воинами в красных плащах рыбачью лодку, с трудом выгребающую к выходу из гавани. Я бросил взгляд на заросли камыша, но не заметил ни оставленных там женщин, ни пятерых часовых. Из тростника поднялись две цапли, тяжело махающие большими крыльями. Красные перья на шее ярко выделялись в свете восходящего солнца. Птицы медленно набирали высоту, таща за собой длинные ноги. Один из дружинников в шаланде метнул в ближайшую птицу копье. Оно пролетело мимо и бесполезно плюхнулось в реку. Добрый знак, подумалось мне.
— С рыбачьей лодкой разберемся немного погодя, — сказал я Видарру, надеясь, что воины в шаланде не подозревают, что женщины и дети, за которыми они ведут охоту, остались почти без защиты на Скеапиге.
Когда штевень «Сперхафока» навис над бортом меньшего корабля, я приказал гребцам сушить весла. Мы сблизились еще, и я ощутил легкую дрожь корпуса — это мы коснулись их. Финан и двое его парней перепрыгнули на палубу чужака.
— Удерживай его так, — велел я Гербрухту, имея в виду, что ему следует попытаться держать «Сперхафок» рядом с меньшим кораблем, потом отправился на нос и увидел, что Финан толкует с облаченным в красный плащ человеком. Мечи оставались в ножнах. — Что это такое? — окликнул я друга.
— Наемное судно, — коротко ответил Финан. — Везет гонцов от Этельхельма.
— Доставь их на борт.
— Этому малому не нравится такая идея, — с усмешкой отозвался ирландец. — Он отказывается верить, что я состою на службе у куска дерьма по имени Этельхельм.
Красные плащи хотя бы заставили незнакомцев думать, что мы друзья, до тех пор, пока Финан и его люди не оказались на малом корабле.
— У тебя есть выбор, — резким тоном обратился я к собеседнику Финана. — Или ты переходишь на мой корабль, или мы поупражняемся во владении мечом на твоей шкуре. Решай.
— А ты кто такой? — спросил он.
— Утредэрв, — представился я и был вознагражден, увидев, как чужак ощутимо вздрогнул.
Репутация подчас способна положить конец спору, а человек в красном плаще явно не горел желанием укрепить мою репутацию своей гибелью. Побуждаемый шлепком Финана, он перебрался на нос «Сперхафока», за ним последовал священник. Оба, как я приметил, средних лет. Споривший с Финаном был богато одет и с серебряной цепью на шее.
— Сбрасывайте весла за борт! — приказал я шкиперу чужака. — Финан, переруби ему снасти!
Двадцать гребцов мрачно наблюдали, как Финан рубит все канаты, которые ему попадаются. Когда он закончил с этим делом, судно лишилось возможности идти как на веслах, так и под парусом, а прилив медленно уносил его прочь от Фэфрешема.
— Когда мы уйдем, можете сплавать за своими веслами и сплести канаты, — сообщил я шкиперу.
Тот вместо ответа только сплюнул за борт. Он был расстроен, и я его понимал, но не мог позволить ему вернуться в Лунден и разнести весть о моем нахождении в Уэссексе.
Я доверил Гербрухту разворачивать «Сперхафок» — непростая задача в узком и мелком канале. Но он справился с ней с присущим ему умением, а я пошел на нос беседовать с нашими гостями.
— Для начала выясним, кто вы, — обратился я к ним.
— Отец Хедрик, — представился священник.
— Один из колдунов Этельхельма?
— Я служу при его дворе, — с гордостью заявил поп.
То был пузатенький коротышка с жидкой седой бороденкой.
— А ты? — спросил я у хорошо одетого человека с серебряной цепью.
Он был высоким, худощавым, с выпирающей челюстью и темными, глубоко посаженными глазами. Умный человек, подумалось мне, а значит, опасный.
— Меня зовут Халдор.
— Дан? — осведомился я, потому как имя было датское.
— Крещеный дан, — последовал ответ.
— И что поделывает крещеный дан на службе у Этельхельма?
— Я исполняю приказания лорда, — ледяным тоном проговорил дан.
— Вы везете послание?
Оба молчали.
— Куда, господин? — окликнул меня с кормы Гербрухт.
Я заметил, что рыбачья лодка выжидает. Шаланда была слишком маленькой, и воинов у нее на борту недостаточно, чтобы бросить нам вызов, но прямо на моих глазах вторая, столь же тяжело нагруженная лодка взяла курс на выход из гавани.
— Подберем женщин! — крикнул я Гербрухту. — С этими посудинами разберемся позже.
Я снова повернулся к пленникам и спросил еще раз:
— Вы везете послание? Какое?
— Король Эдуард умер, — сказал отец Хедрик и перекрестился. — Да упокоит Господь его душу.
— А король Эльфверд взошел на престол, — добавил Халдор Датчанин. — Да дарует ему Господь долгое и успешное царствование.
Король умер. А я должен убить нового короля. Wyrd bið ful ãræd. 

Часть вторая
Город тьмы

Глава 5

Эдгифу, ее спутницы и трое детишек явно очень нас ждали, потому что все прятались вместе с караульными среди высоких камышей прямо у речного берега. Люди Этельхельма, лихорадочно налегавшие на весла в стремлении добраться до нас, королеву не заметили. Мы подвели «Сперхафок» к илистому берегу и ощутили, как корпус коснулся дна.
— Забирайтесь! — крикнул я женщинам. — Скорее!
— Мы же промокнем! — возмутилась Эдгифу.
— Госпожа, лучше быть мокрым, чем мертвым! Поторопитесь!
Она продолжала колебаться, и тогда Авирган спрыгнул за борт, дошлепал до берега и протянул руку. Я заметил улыбку, с которой она приняла ее. Затем Авирган вместе с моими воинами помогли женщинам зайти в реку. Едва вода дошла до пояса Эдгифу, королева вновь запротестовала.
— Госпожа, лорд Утред прав, — урезонила ее Бенедетта. — Лучше быть мокрым, чем мертвым.
Когда Эдгифу подошла к борту, мы без церемоний втянули ее на корабль. Она сердито оглядывалась, стоя на палубе.
— Твой супруг умер, — объявил я ей подчеркнуто грубо.
— Отлично! Пусть гниет с миром, — последовал короткий ответ.
Впрочем, я подозревал, что королева злится скорее на меня за свои намокшие дорогие одежды, чем на мужа. Она повернулась и протянула руку Авиргану, чтобы помочь ему взобраться на судно, но Беорнот вежливо оттеснил ее и сам поднял молодого человека. Потом Эдгифу заметила стоящих на корме Халдора и священника.
— Зачем они здесь? — прошипела она.
— Пленники, — бросил я.
— Убей дана, — потребовала женщина.
— Сначала пусть ответит на вопросы, — заявил я, потом наклонился и принял из рук Бенедетты одного из младенцев.
— Ублюдки на подходе! — предупредил Финан с кормы «Сперхафока».
Две небольшие рыбачьи шаланды, до отказа набитые воинами Этельхельма, на веслах шли к нам, но пока были еще довольно далеко. Гребли они усердно, однако лодки валкие, тяжелые и тихоходные. Мы втащили на борт последнюю женщину с ребенком, потом оттолкнули «Сперхафок» от берега на глубокую воду.
— Гребцы, навались! — вскричал я. — Финан, посади птичку на нос!
Тут мои парни загоготали. Им нравилось, когда вырезанный из дерева ястреб красовался на штевне. По правде сказать, он больше смахивал на орла, чем на ястреба, потому что клюв получился длинноват, но глаза у фигуры были дикие, а вид хищный. Финан и двое его помощников насадили птицу на место и забили два клина, чтобы закрепить. Команды двух шаланд, заметив, что мы идем на восток, к ним, перестали грести и теперь стояли с копьями в руках. Однако то ли появление на штевне хищной головы, то ли разбегающиеся полоски белой пены убедили их сесть и отчаянно заработать веслами в направлении южного берега. Они боялись попасть под таран.
— Навались! — поторопил я гребцов.
Те налегли на вальки, заставляя «Сперхафок» бежать быстрее. Гербрухт и еще двое выбирали главный фал, поднимая парус. Шаланды продолжали удирать от нас. Я слышал, как командир заставляет гребцов не жалеть сил. Я правил на них. Поймав ветер, наш корабль словно скакнул вперед. Оказавшись на расстоянии броска копья, я увел рулевое весло на себя, и «Сперхафок» уклонился от цели, приняв к противоположному берегу реки. Мы легко могли бы потопить обе лодки, но вместо этого я избегал столкновения. Не потому, что боялся. Просто перед тараном нас наверняка бы забросали копьями, а я не хотел, чтобы хоть кого-то из команды «Сперхафока» ранили или того хуже. Мы улизнули, и это само по себе было победой.
С десяток копий полетели в нашу сторону, но ни одно не достало нас, а вскоре мы уже шли на восток, к открытому морю. Гребцы втянули весла и убрали их. Гербрухт закрепил последний шкот паруса, и я передал ему рулевое весло.
— Просто следуй течению реки, — велел я. — Потом примешь на север. Мы идем домой.
— Хвала Богу, — пробормотал фриз.
Я спрыгнул с рулевой площадки. Двое наших пленников: высокий, богато одетый дан и низенький священник — стояли под охраной у мачты. Авирган, в мокрой одежде, в обществе двух своих сотоварищей по бегству, расположился рядом с пленниками с мечом наголо и осыпал их издевками.
— Оставь нас, — сказал я ему.
— Я…
— Оставь нас! — рявкнул я: Авирган меня раздражал.
Он отправился к Эдгифу и ее спутницам на корму, я же вытащил из-за пояса короткий нож.
— У меня нет времени уговаривать вас отвечать на мои вопросы, — обратился я к двоим посланцам. — Так что выкладывайте все как на духу, или я ослеплю вас. Когда умер король?
— С неделю назад, — выпалил священник, дрожа от ужаса. — Может, дней шесть тому. Я потерял счет, лорд.
— Вы оставались с ним до конца?
— Мы были в Ферентоне, — процедил дан.
— Где он и скончался, — быстро добавил поп.
— Этельхельм тоже там был?
— Он находился при государе до последнего вздоха, — заявил Халдор.
— Это Этельхельм послал вас на юг?
Священник кивнул. Вид у бедолаги был перепуганный, и неудивительно. Я приставил короткий нож к левой его скуле, и он уже представлял, как лезвие погружается ему в глаз. Я шевельнул клинком.
— С какой целью он послал вас на юг? — строго спросил я.
Поп захныкал.
— Чтобы доставить леди Эдгифу и ее детей в безопасное место, — заявил Халдор.
Я не стал утруждаться, опровергая эту ложь. Эдгифу, может, и сохранили бы жизнь, упрятав в какой-нибудь монастырь, а вот ее детишкам сильно бы повезло, доживи они до следующей осени. Девочка, не обладавшая правом на трон, имела шанс выжить. Хотя Этельхельм, скорее всего, пожелал бы избавиться от всего выводка.
— Король действительно разделил королевство? — был следующий мой вопрос.
— Да, лорд, — промямлил священник.
— Этельстан — король Мерсии? — уточнил я. — А кусок куньего дерьма по имени Эльфверд правит Уэссексом?
— Король Эльфверд правит Уэссексом и Восточной Англией, — подтвердил отец Хедрик. — А Этельстан наречен королем Мерсии.
— При условии, что витан узаконит последнюю волю короля, — добавил Халдор. — А этого не случится.
— Почему?
— С какой стати члены совета согласятся терпеть бастарда королем Мерсии? Эльфверд должен править всеми тремя королевствами.
Тут они, скорее всего, правы. Западносаксонский и восточноанглийский витаны, оба находящиеся под влиянием Этельхельма, никогда не согласятся признать Этельстана королем Мерсии. Они проголосуют за объединение всех трех государств под властью Эльфверда.
— Так вы не считаете себя обязанными выполнять последнюю волю короля? — осведомился я.
— А ты намерен? — воинственно спросил Халдор.
— Он ведь не был моим королем, — напомнил я.
— Полагаю, диктуя свое завещание, король Эдуард находился не в здравом уме, — заявил дан. — А раз так, я не обязан уважать его последнюю волю.
Я был согласен с Халдором, что Эдуард спятил, когда разделил свое королевство, но не собирался признавать этого.
— Где находился король Этельстан, когда умер его отец? — переменил я тему.
Халдор насупился при слове «король», но сумел сдержать гнев.
— Насколько мне известно, Фэгер Кнапа до сих пор в Сестере, — ледяным тоном заявил датчанин. — А быть может, в Глевекестре.
— Фэгер Кнапа? — переспросил я.
В его устах это прозвучало как имя, но это означало «красивый мальчик». Но слово «фэге» имело и иной смысл — «обреченный». В любом случае это явно было оскорбление.
Халдор холодно посмотрел на меня.
— Почему?
— Может, потому, что он смазливый? — предположил Халдор.
Нелепый ответ, но я пропустил его мимо ушей.
— А Этельхельм? — продолжил я. — Где олдермен теперь? В Лундене?
— Господи, нет! — вымолвил поп и вздрогнул, удостоившись хмурого взгляда дана.
— Нет? — переспросил я, и снова никто мне не ответил, поэтому я коснулся острием ножа левой щеки священника, прямо под глазом.
— Мерсийские войска захватили Лунден, — поспешно сообщил он. — Нам повезло улизнуть незамеченными.
Гербрухт раздавал приказы с кормы «Сперхафока». Выходя из реки Свальван, мы поворачивали на север, и корабль врезался в первую из больших волн широкого эстуария.
— Потравить тот шкот! — Гербрухт указал на шкот наветренного борта.
Ветер свежел, по морю плясали солнечные зайчики, а за нашим кораблем, оставившим позади Уэссекс и направляющимся на север, разбегались белопенные полосы. Отец Аарт, духовник Эдгифу, бросился вдруг к подветренному борту, и его вырвало.
— Отче, есть только одно средство исцелиться от морской болезни! — пробасил с кормы Гербрухт. — Сидеть под деревом!
Мои дружинники рассмеялись бородатой шутке. Они были счастливы, что плывут восвояси. На север, туда, где дом; на север, туда, где безопасно. Вскоре покажется дальний берег эстуария, обширное илистое пространство, где обитают восточные саксы. Потом, если ветер удержится, мы поплывем вдоль побережья Восточной Англии к более пустынным берегам Беббанбурга.
Вот только воины Этельстана были в Лундене. Какое-то время меня подмывало не замечать эту весть. Какая мне разница, если войско Этельстана заняло Лунден? Я возвращаюсь домой, в Беббанбург, но воины Этельстана в Лундене?
— Вы видели людей Этельстана? — спросил я у пленников.
— Да, — процедил Халдор, — и они не имеют права там находиться!
— Лунден — часть Мерсии, — заявил я.
— Нет, со времен короля Альфреда, — возразил дан.
Допустим, что так. Альфред позаботился, чтобы западные саксы стояли гарнизоном в Лундене, и вопреки законным правам Мерсии городом с тех пор руководили из Винтанкестера. Но Этельстан действовал быстро. Эдгифу верно рассудила: его отряд наверняка стоял к северу от города, ожидая приказа, и теперь отрезал Уэссекс от Восточной Англии.
— Бой был? — осведомился я.
— Ничего подобного, — с разочарованием буркнул Халдор.
— Гарнизон был маленький, лорд, — пояснил поп. — А мерсийцы навалились внезапно и большим числом. Мы их не ожидали.
— Это было предательство! — рявкнул Халдор.
— Или умный расчет, — возразил я. — Так где теперь Этельхельм?
Оба пленника пожали плечами.
— Скорее всего, в Винтанкестере, лорд, — проворчал Халдор.
Это походило на правду. Винтанкестер являлся столицей Уэссекса и располагался в самом сердце обширных владений Этельхельма. Я не сомневался, что там находится и Эльфверд, нетерпеливо ожидающий, когда витан провозгласит его истинным королем. Тело Эдуарда под охраной его ближней дружины повезут на юг, в Винтанкестер, где и погребут рядом с отцом. На похороны соберутся западносаксонские лорды, в чьих войсках нуждался Этельхельм. Этельстан же, где бы он ни находился, наверняка рассылает гонцов во все концы Мерсии, созывая воинов, дабы отстоять свое право на мерсийский трон. Короче говоря, Этельстан и Этельхельм оба собираются с силами, чтобы не дать осуществиться плану Эдуарда по разделению его королевства. Но Этельстан хотя бы проявил дальновидность, захватив Лунден прежде, чем Этельхельм успел усилить тамошний слабый гарнизон.
— Король Этельстан в Лундене? — спросил я у Халдора.
Датчанин снова поморщился при слове «король», но ничего не возразил.
— Не знаю, — сказал он.
— Но ты совершенно уверен, что его люди там?
Он неохотно кивнул. К этому времени в виду показался берег Истсекса: бурая полоса грязи с каймой из летней зелени. Немногочисленные низкорослые и согнутые ветром деревья и ил, пестреющий белыми морскими птицами. Скоро должен был начаться отлив, при котором причаливать к земле рискованно. Нам грозило на несколько часов увязнуть на какой-нибудь отмели, и тем не менее я твердо решил уткнуть «Сперхафок» носом в берег.
— Это Фугхелнесс, — обратился я к двум пленникам, указывая вперед. — Там мало чего есть, кроме песка, ила и птиц. А вскоре там будете и вы, потому как я намерен вас высадить.
Фугхелнесс — место унылое, продуваемое всеми ветрами и бесплодное, отрезанное от материка наполнявшимися во время прилива каналами, болотами и илистыми отмелями. У Халдора и священника уйдет весь остаток дня на то, чтобы добраться до твердой земли, и еще больше времени потребуется им, чтобы доехать до Винтанкестера. Если, конечно, Этельхельм и впрямь там.
Приблизившись к берегу, мы спустили парус, а потом, на дюжине весел, осторожно пробрались через линию невысокого прибоя. Наконец киль «Сперхафока» коснулся ила.
— Проще было бы убить их, — пробормотал Авирган, пока Берг с ухмылкой спроваживал обоих пленников с носа корабля в воду.
— Зачем мне их убивать? — спросил я.
— Это же враги.
— Беззащитные враги, — возразил я. — А я не убиваю беззащитных.
Молодой человек с вызовом посмотрел на меня:
— А как насчет убитых тобой священников?
В тот миг мне хотелось убить самого Авиргана.
— Гнев заставляет нас совершать зверства, — отрезал я. — И глупости.
Он, видно, почувствовал мою ярость и пошел на попятный. Поп верещал, что от купания в воде у него разыграется лихорадка, но каждый миг промедления ветер все глубже загонял «Сперхафок» в ил.
— Избавься от него! — скомандовал я Бергу.
Тот кое-как выпихнул священника за борт.
— Бреди к берегу, — посоветовал ему Берг. — Не утонешь!
— Сталкивайте корабль! — приказал я.
Люди на носу уперлись веслами в липкую жижу и налегли. На миг «Сперхафок» отказывался сходить, но потом, к моему облегчению, вздрогнул и заскользил назад к безопасной, глубокой воде.
— Господин, курс прежний? — осведомился Гербрухт. — Поднимаем парус и идем вдоль берега?
Я покачал головой:
— В Лунден.
— В Лунден?!
— На весла! — рявкнул я.
Мы повернули на запад. В конечном счете мы пошли не домой, а вверх по реке, в Лунден.
Потому что там стояло войско короля Этельстана, а мне еще предстояло исполнить данную клятву.

Тяжко было выгребать против ветра, отлива и течения реки, но, когда начался прилив и прибывающая вода понесла нас вверх по реке, стало легче. Я знал эти воды, знал реку, потому что при жизни Гизелы командовал гарнизоном в Лундене. И полюбил город.
Мы миновали Канингу, болотистый остров близ берега Истсекса, рядом с ним находился Бемфлеот, где в царствование Альфреда мы взяли приступом форт данов и уничтожили целую армию. Мне невольно вспомнилась Скади. Она погибла там, убитая человеком, которого предала, а вокруг визжали женщины и лилась кровь. Финан смотрел застывшим взглядом и тоже вспоминал колдунью.
— Скади, — пробормотал он.
— Помню, — откликнулся я.
— А как звали ее любовника?
— Харальд. Он ее убил.
Мой друг кивнул.
— Мы захватили тридцать кораблей.
— Война казалась тогда не таким грязным делом, — сказал я, продолжая размышлять о Скади.
— Нет, просто мы были моложе, вот и все.
Мы вдвоем стояли на носу. Я смотрел на холмы, вздымающиеся за Бемфлеотом, и вспоминал про селянина, который рассказывал, как бог Тор расхаживал по этому гребню. Он был христианин, но гордился тем, что Тор гулял по его полям.
Со штевня вновь сняли ястребиную голову, так что на первый взгляд судно казалось обычным кораблем, поднимающимся вверх по реке к пристаням Лундена. За илистыми берегами уходили вдаль пологие склоны с полями созревающей пшеницы. Весла скрипели в уключинах. Местный житель, раскидывавший сети на болотную птицу, оторвался от работы и проводил нас взглядом. Он увидел, что корабль военный, и осенил себя крестом, потом снова занялся сетями. По мере того как эстуарий сузился, мы все чаще близко расходились с кораблями, идущими вниз по реке под парусами, наполненными юго-западным ветром. Мы окликали их, интересуясь новостями, как всегда делают встречные суда. Правда, что в Лундене стоит мерсийское войско? Правда. Там ли король Этельстан? Этого никто не брался сказать. Вот так, ничего толком не разузнав о событиях в Лундене, не говоря уж про Уэссекс, мы двигались по направлению к большому дымному облаку, неизменно висящему над крупными городами. Прилив помогал, и нам хватало всего по шести гребцов с каждого борта, чтобы «Сперхафок» шел вперед. Рулевое весло принял Берг, а Эдгифу, ее дети и спутники спрятались под носовой площадкой, на которой стояли я и Финан.
— Ну вот и все, — буркнул старый друг.
— Что «все»? — спросил я, зная, что ирландец недоволен моим внезапным решением пойти на запад, в Лунден, а не на север, в Беббанбург.
— Воины Этельстана в Лундене. Мы присоединимся к ним, дадим битву, убьем Этельхельма. И пойдем домой.
Я кивнул:
— Надеюсь, что все получится именно так.
— Люди тревожатся.
— Начет битвы?
— Насчет чумы. — Финан перекрестился. — У них есть жены и дети, как у меня.
— В Беббанбурге чумы нет.
— Болезнь ходит на севере. Кто знает, куда она распространится?
— Если верить слухам, в Линдкольне мор, — напомнил я. — Но оттуда до Беббанбурга далеко.
— Слабое утешение для тех, кто переживает за свои семьи.
Я пытался не замечать слухи о чуме. Слухи — они слухи и есть, и по большей части ложны, а во времена смерти королей слухи разрастаются многократно. Однако Сигтригр предупреждал меня о хвори в Линдкольне, молва твердила о множестве умерших на севере, и Финан имел право напомнить мне о них. Люди хотели поскорее вернуться к своим семьям. Они пойдут за мной в битву, будут сражаться как демоны, но угроза их женам и детям значит для них больше, чем любая клятва, данная мне.
— Скажи им, что мы скоро отправимся домой, — попросил я.
— Как скоро? — уточнил мой друг.
— Дай мне сначала выяснить, как обстоят дела в Лундене.
— А если Этельстан там? Если он захочет, чтобы мы пошли в поход с ним?
— Значит, пойду я, — уныло ответил я. — А ты отведешь «Сперхафок» домой.
— Я? — с тревогой в голосе воскликнул ирландец. — Только не я! Берг умеет управляться с кораблем.
— Берг будет командовать кораблем, а ты Бергом. — Я знал, что Финан не моряк.
— Никем я не буду командовать! — яростно возразил он. — Я останусь рядом с тобой.
— Тебе нет нужды…
— Я поклялся защищать тебя! — прервал он меня.
— Ты?! Я никогда не требовал от тебя клятв!
— Ты не требовал, — согласился мой друг. — Но я все равно дал клятву защищать тебя.
— И когда? — осведомился я. — Не припомню ничего такого.
— Я дал ее два удара сердца назад, — заявил он. — Раз ты можешь связывать себя дурацкими клятвами, то почему не могу я?
— Я освобождаю тебя от всяких обещаний…
— Кто-то должен позаботиться о том, чтобы ты остался жив, — снова перебил меня Финан. — Похоже, Бог именно на меня возложил обязанность удерживать тебя в стороне от ячменных полей.
Я коснулся молота и попытался убедить себя, что принял верное решение.
— В Лундене ячменных полей нет, — заметил я.
— Это так.
— Значит, дружище, мы будем жить, — заключил я, хлопнув его по плечу. — Останемся живы и поедем домой.
Я пошел на корму. В лучах заходящего солнца за «Сперхафоком» тянулась длинная рябая тень. Я присел на одну из низких ступенек, ведущих на рулевую площадку. Лебедь летел на север, и у меня мелькнула ленивая мысль, что это знак и мне плыть туда же. Но были и другие птицы, другие предзнаменования. Иногда очень сложно познать волю богов, и, даже познав ее, мы не уверены, что боги не играют с нами. Я снова коснулся молота.
— Думаешь, в нем есть сила? — раздался голос.
Я поднял глаза и увидел Бенедетту. Лицо ее пряталось в тени надвинутого капюшона.
— Я верю, что у богов есть сила.
— Бог один, — возразила итальянка.
Я пожал плечами, слишком уставший, чтобы спорить. Бенедетта смотрела на медленно проплывающие за бортом берега Истсекса.
— Мы плывем в Лунден? — спросила она.
— Да.
— Ненавижу Лунден, — вырвалось у нее.
— Есть за что.
— Когда появились работорговцы… — начала женщина, но не договорила.
— Ты обмолвилась, что тебе было тогда двенадцать.
Она кивнула:
— Тем летом мне предстояло выйти замуж. За хорошего человека, рыбака.
— Его убили?
— Они убили всех! Сарацины! — Она буквально выплюнула это слово. — Убили всех, кто оказал сопротивление, и тех, кого не собирались обращать в рабство. Меня собирались. — В последних двух словах звучала холодная ярость.
— Кто такие сарацины? — поинтересовался я, зацепившись за незнакомое слово.
— Люди из-за моря. Некоторые из них даже живут в моей стране! Они не христиане, это дикари!
Я похлопал по ступеньке, указывая на место рядом со мной. Итальянка поколебалась, потом села.
— И ты попала в Британию? — с интересом спросил я.
Помолчав немного, она пожала плечами.
— Меня продали, — равнодушно поведала девушка. — И увезли на север, не знаю куда. Мне сказали, что это ценится… — она коснулась пальцем золотисто-смуглой кожи, — ценится на севере, где кожа белая как молоко. А там меня перепродали. Мне все еще было двенадцать. — Бенедетта помедлила и посмотрела на меня. — А я уже была женщиной, а не ребенком. — В голосе ее звучала горечь. Я кивнул в знак того, что понимаю. — Год спустя меня снова продали. Саксу из Лундена. Работорговцу. Он заплатил много денег. Его имя, — итальянка заговорила так тихо, что я едва слышал ее, — его звали Гуннальд.
— Гуннальд, — повторил я.
— Гуннальд Гуннальдсон. — Она смотрела на северный берег, где к реке спускалась деревушка. Ребенок махал с полусгнившей пристани. Весла погружались, загребая воду, потом медленно поднимались, а вода стекала с длинных лопастей. — Они привезли меня в Лунден, где торговали невольниками, — снова заговорила Бенедетта. — Их было двое, отец и сын, и оба насиловали меня. Сын оказался хуже. Они не хотели продавать меня, а пользовались сами, так что я попыталась наложить на себя руки. Лучше было умереть, чем ублажать этих боровов.
Последние слова девушка произнесла едва слышно, чтобы ее не могли услышать гребцы на ближайшей к нам банке.
— Наложить на себя руки? — так же тихо переспросил я.
Бенедетта повернулась и посмотрела на меня, потом, не говоря ни слова, откинула капюшон и размотала серый шарф, который всегда носила на шее. Тогда я заметил шрам, глубокий шрам на правой стороне изящной шеи. Она дала мне поглядеть, потом снова надела шарф.
— Порез оказался недостаточно глубоким, — уныло пробормотала женщина. — Но его хватило, чтобы они продали меня.
— Эдуарду.
— Его дворецкому. И трудиться бы мне на его кухне и в его постели, да королева Эдгифу меня спасла. С тех пор я ей служу.
— Как преданный слуга.
— Как преданная рабыня. — Горечь не покидала ее голоса. — Я до сих пор не свободна. А ты держишь рабов? — спросила она воинственно, накидывая капюшон на черные как смоль волосы.
— Нет, — ответил я не вполне искренне.
Беббанбург был окружен усадьбами моих дружинников, и я знал, что у многих из них есть рабы. Мой отец держал в крепости десятка два невольниц, чтобы они готовили, убирали и согревали его постель. Некоторые из них так там и жили, теперь уже старые и на положении служанок. Новых рабов я не заводил по причине того, что испытал эту долю на собственной шкуре: мне пришлось изрядно помахать веслом в неласковых морях, и с тех пор у меня развилось отвращение к рабству. Помимо этого, я не видел необходимости иметь рабов. Мне хватало мужчин и женщин, охранявших, обогревавших и кормивших крепость, и у меня было серебро, чтобы заплатить им.
— Я убивал работорговцев, — признался я, сознавая, что сказал это исключительно с целью угодить Бенедетте.
— Если мы будем в Лундене, можешь убить одного ради меня? — поинтересовалась девушка.
— Гуннальда? Он все еще там?
— Был, два года назад, — мрачно отозвалась она. — Я его видела. Он тоже меня узнал и улыбнулся. Недобрая то была улыбка.
— Ты встретила его? В Лундене?
Она кивнула:
— Король Эдуард любил туда наезжать. И королева тоже. Покупала там разные вещи.
— Король мог бы устроить для тебя смерть Гуннальда, — заметил я.
Бенедетта фыркнула:
— Он брал у Гуннальда деньги. Зачем ему убивать его? Я была никем для Эдуарда, упокой, Господи, его душу. — Она перекрестилась. — А что мы будем делать в Лундене?
— Встретимся с Этельстаном, если он там.
— А если нет?
— Отправимся его искать.
— И что он сделает с нами? С моей госпожой? С ее детьми?
— Ничего плохого, — спокойно ответил я. — Я скажу ему, что вы под моей защитой.
— Это его остановит? — В ее тоне прорезалось сомнение.
— Короля Этельстана я знал еще ребенком. Это человек чести. Пока мы будем сражаться на войне, он отправит вас под охраной в мой родной Беббанбург.
— В Беббанбург? — Название прозвучало из ее уст со странным акцентом. — И что нас там ждет?
— Безопасность. Там вы окажетесь под моим покровительством.
— Авирган говорит, что мы поступаем неправильно, принимая покровительство язычника, — без обиняков заявила девушка.
— Авиргану ни к чему ехать вместе с королевой, — напомнил я.
На миг мне показалось, что она улыбнется, но итальянка справилась с собой и только кивнула.
— Он поедет, — фыркнула она с неодобрением в голосе, а потом вперила в меня свои серо-зеленые глаза. — А ты и вправду язычник?
— Да.
— Это нехорошо, — заявила она серьезно.
— Скажи-ка, а Гуннальд Гуннальдсон язычник? — спросил я.
Бенедетта надолго задумалась, потом мотнула головой:
— Нет, на нем был крест.
— И что, стал он от этого лучше?
Она на мгновение заколебалась.
— Нет, — наконец призналась она.
— Тогда, если он все еще в Лундене, я, может быть, убью его.
— Нет! — отрезала девушка.
— Нет?
— Позволь мне убить его, — попросила она, и впервые с момента нашей встречи лицо Бенедетты просияло счастьем.
Мы продолжали плыть вверх по реке.

В Лунден мы пришли в сумерках, и сумерки эти казались гуще из-за окутывавшего город дыма. Сюда же тащились еще десятка два кораблей, по большей части с припасами и фуражом, необходимыми для пропитания целой оравы обитающих в городе людей и коней. Одно из судов нагрузили сеном так, что оно, огибая при помощи прилива повороты реки, напоминало плавучий стог. Мы миновали небольшие поселения к востоку от Лундена. Здесь стояли верфи со штабелями бревен, коптящие смолокурни, а дубильщики распространяли смрад всех оттенков, пока обрабатывали шкуры мочой. И поверх всего этого висел свойственный Лундену аромат древесного дыма и выгребных ям.
— Это не река, а сточная канава какая-то, — пожаловался Финан.
— Привыкнешь, — успокоил его я.
— К такому разве можно привыкнуть? — возмутился ирландец, глядя на воду за бортом «Сперхафока». — Да в ней дерьмо плавает!
Болотистые берега остались позади, сменившись двумя невысокими холмами Лундена. Сгущались сумерки, но света хватило, чтобы различить трех копейщиков, стоящих на высоком каменном парапете римского бастиона, охраняющего восточную оконечность города. Ни на одном не было бордового плаща, да и стяга с прыгающим оленем мы не заметили. Эти трое также не выказали никакого интереса, когда мы проплывали мимо них. Пристани, забитые кораблями, начинались сразу за маленьким фортом. Ниже по течению от большого моста виднелась так хорошо знакомая мне каменная стена. Ее построили римляне, и защищала она платформу, на которой стоял роскошный дом. В нем я когда-то жил с Гизелой.
У каменной стены причаленных кораблей не было, поэтому я толкнул рулевое весло, и усталые гребцы сделали несколько последних взмахов.
— Втянуть весла! — скомандовал я, и «Сперхафок» заскользил к массивной каменной кладке.
Гербрухт завел носовой швартов в прочное железное кольцо, вделанное в стену, и стал ждать, пока «Сперхафок» преодолеет последние несколько ярдов. Корма корабля коснулась камня, и Берг ухватился за другое кольцо. Я бросил ему кормовой конец, и наше судно прижалось бортом к причалу. В былые времена, подводя сюда корабль, я готовил набитые соломой парусиновые мешки, чтобы защитить корпус, но эта работа могла подождать до утра.
В каменной кладке имелась узкая лестница, чтобы при отливе можно было подняться на стену.
— Ждите! — бросил я команде и пассажирам.
Потом мы с Финаном спрыгнули на ступеньки и взобрались на широкую террасу над рекой, где мы с Гизелой любили сиживать вечерами, когда северный ветер сносил прочь городской смрад. Ночь опускалась быстро, и тусклый свет стал заметен из-под одной ставни моего бывшего дома, еще мелькали отблески пламени в центральном дворе.
— Кто-то здесь живет, — проворчал Финан.
— Дом принадлежит королю, — отозвался я. — Альфред всегда отдавал его командиру гарнизона, хотя большинство из них тут никогда не жили. А я жил.
— Вот только какому королю?
— Сейчас Этельстану, — сказал я. — Но западные саксы захотят вернуть город себе.
Лунден был очень ценен, одни торговые пошлины могли составить казну небольшого королевства, и мне было любопытно, определил ли Эдуард в своем завещании, какому именно из сыновей, Эльфверду или Этельстану, достанется город. В конечном счете, разумеется, это будет тот из сводных братьев, которому удастся собрать больше копий.
Дверь дома открылась.
Из нее вышел Ваормунд.
Я не сразу узнал его, а он не узнал меня. Проход за его спиной вел в освещенный факелами дворик, так что лицо у него оказалось в тени, а я был, надо полагать, последним человеком на свете, кого он ожидал встретить в Лундене. Сперва мне бросились в глаза размеры этого человека: здоровенный детина, на голову выше меня, широкоплечий, косматый, обутые в сапоги ноги толстые, как бревна. Отблески факелов играли на звеньях кольчуги, опускающейся до бедер. Он ел, отрывая зубами мясо от кости.
— Убирай отсюда свой поганый корабль! — прорычал он, потом вдруг замер. Затем, выругавшись, отшвырнул кость, выхватил сакс и прыгнул на меня с неожиданным для такого верзилы проворством.
Вздох Змея я оставил на корабле, а вот Осиное Жало, мой сакс, висело на поясе. Я шагнул вправо от Финана, чтобы мы могли наседать на Ваормунда с двух сторон, и потянул короткий меч из ножен. Первый удар разминулся со мной на ширину пальца, под второй, нацеленный мне в голову, я поднырнул, а третий остановил Осиным Жалом, приняв его на клинок у самого перекрестья. У меня онемела рука. Силища у этого детины была просто невообразимая. Как и я, Финан имел при себе только сакс, но он зашел противнику со спины. Ваормунд каким-то чутьем уловил приближение ирландца, развернулся и взмахнул мечом, заставив Финана отпрянуть. Я ушел вправо, огибая противника, и рубанул ему по левой ноге. Я намеревался подрезать ему сухожилия, но Осиное Жало представляло собой колющее оружие, не предназначенное рубить, и короткое лезвие только вспороло толстую кожу высокого сапога. Враг с ревом обратился против меня. Я шагнул назад, нанеся укол ему в бедро, потом упал набок, избегая яростного ответа. Осиное Жало его достало — я почувствовал, как лезвие вошло в плоть, но Ваормунд словно и не заметил раны. Он с рыком повернулся, когда Финан атаковал, чтобы отвлечь его. Но мы были как терьеры, нападающие на вепря, и я знал, что вскоре одного из нас непременно достанут. Отогнав Финана, Ваормунд бросился на меня, пнув ножищей так, что у меня ребра затрещали. Пытаясь подняться на ноги, я вскинул Осиное Жало. По удаче или по милости богов сакс оказался на пути у летящего на меня клинка Ваормунда. И снова от сильного удара у меня отнялась рука. Финан сделал выпад, и тому вновь пришлось оставить меня. Верзила рубанул мечом с неудобной руки, но Финан, быстрый как молния, отскочил.
— Сюда! — крикнул он мне.
Я с трудом поднялся на ноги. Финан все еще призывал вернуться на «Сперхафок», но Ваормунд помешал нашим планам, устремившись на меня. Он ревел. Без слов, просто дикий рык и смердящее элем дыхание. Я шагнул вправо, в сторону Финана. Ваормунд выбросил вперед ручищу, ухватил меня за ворот кольчуги и притянул к себе. Я видел, как растянулся в ухмылке его щербатый рот, и понял, что вот-вот умру. А еще ощущал неимоверную силу, с какой он тащил меня. Видел, как его сакс движется ко мне справа с острием, нацеленным под ребра. Я пытался вырваться, но не смог. Финан, не уступавший врагу проворством, ткнул Ваормунда в спину. И видимо, ранил, потому что детина снова взревел и извернулся, чтобы отогнать ирландца. Меня он по-прежнему держал за ворот кольчуги, и я рубанул ему по руке Осиным Жалом. Доспеха клинок не пробил, однако удар заставил гиганта выпустить меня, и я попытался достать его шею. Лезвие коснулось его у основания черепа, но сакс все еще был в движении, что лишило удар почти всей его силы, так что я с равным успехом мог погладить его по шее пером. Ваормунд вновь развернулся, покрытое шрамами лицо перекосила ярость. Внезапно справа от меня блеснул в свете факелов наконечник копья, ударил о клинок Ваормунда и отлетел. Мои люди высадились со «Сперхафока». Около дюжины парней бежали к нам, а все новые спрыгивали на узкие каменные ступени.
Голову Ваормунда могли туманить гнев и чрезмерное количество выпитого эля, но, когда дело доходило до битвы, она работала хорошо. Он слишком много раз стоял в «стене щитов», слишком часто видел тень поражения и ощущал страх неминуемой смерти, потому знал, когда нужно отступить. Верзила развернулся в сторону дома, из двери которого как раз в тот миг, когда подоспели наши с корабля, появились трое его соратников с мечами наголо.
— Назад! — взревел Ваормунд.
Внезапно оказавшись в меньшинстве, он со своими людьми скрылся за дверью и запер ее за собой. Я слышал, как упал на скобы брус.
— Господь милосердный, ну и бык! — простонал Финан. — Ты не ранен?
— Слегка зашиблен, — ответил я. Глупо было приближаться к дому так легковооруженными. — Все в порядке. — Я взял у Берга Вздох Змея. — А ты?
— Жив, — процедил мой друг.
Мы уцелели, но были сбиты с толку. Все наперечет твердили нам, что войско Этельстана заняло Лунден, и тут мы в самом центре города натыкаемся на одного из самых ужасных воинов Этельхельма. Я подошел к двери, зная, что та не откроется. И она не открылась. Где-то внутри здания вскрикнула женщина.
— Принесите топор, — приказал я.
Я слишком хорошо знал дом и помнил, что со стороны речной террасы нет иного способа попасть в него, как через эту дверь. Каменные стены доходили до самых краев платформы, поэтому возможность зайти с других сторон дома исключалась, а окна забрали железными решетками.
Беорнот принес топор, и от могучего удара крепкая дверь вздрогнула. Снова закричала женщина. Из дома слышались и другие звуки: шаги и приглушенные голоса. Потом очередной удар сотряс дверь, и звуки за ней стихли.
— Они ушли, — сказал Финан.
— Или ждут, устроив на нас засаду, — предположил я.
Топор Беорнота проломил толстую доску. Я заглянул в дыру и увидел, что коридор пуст. Дальний его конец освещали горящие во внутреннем дворе факелы.
— Продолжай, — велел я Беорноту.
Еще двух ударов ему хватило, чтобы просунуть через пролом в двери руку и поднять запорный брус.
Дом был пуст. В просторных комнатах, расположенных ближе к реке, обнаружились шесть соломенных матрасов, несколько плащей, горшки из-под эля, недоеденный хлеб и пустые ножны. Ваормунд или один из его присных опрокинул отхожее ведро, дерьмо и моча разлились по плитам пола той комнаты, где когда-то спали мы с Гизелой. В помещениях для прислуги нашелся еще дымящийся котел с бобами и бараниной, у стены был сложен дровяник, а вот сами слуги отсутствовали. Я направился к парадному входу, осторожно открыл дверь и вышел на улицу, держа наготове Вздох Змея. Никого.
Финан втащил меня обратно.
— Будь здесь, — сказал он. — Пойду поговорю с часовыми на бастионе.
Я попытался возражать, но он настоял на своем, только взял полдюжины воинов для сопровождения по темным улицам. Я запер дверь и вернулся в большие комнаты, где Эдгифу уже постелила плащ поверх одного из матрасов. Эдмунд, ее старшенький, сунулся было в соседнюю комнату, где были разлиты нечистоты, но я утащил его оттуда и вернул на попечение матери. Отец Аарт, блевавший почти все плавание «Сперхафока», теперь оправился и разинул уже рот в желании осудить такое мое обращение с принцем, но одного взгляда на мою физиономию ему хватило, чтобы прикусить язык. Он меня по-прежнему боялся.
— В соломе блохи, — пожаловался Авирган.
— Да и вши, скорее всего, — отозвался я. — И не слишком-то торопитесь укладываться.
— Я не ложе готовлю, а только место, где можно посидеть, — заявила Эдгифу. — Мы ведь пойдем во дворец, да? В Лундене я всегда останавливаюсь во дворце!
— Госпожа, конечно, мы пойдем во дворец, — заверил ее Авирган.
— Не валяй дурака! — рявкнул я на него. — Здесь были люди Этельхельма. Если мы ошиблись и город в их руках, мы уйдем. Сегодня же ночью. Финан пошел разведать, что происходит.
— Уйдем? — Авирган вытаращился на меня.
Этот маневр сулил сложности. Темез широк, да и течение было бы нам попутным, но на реке встречались мели, делавшие путешествие в темноте рискованным. Однако, если город до сих пор в руках у людей Этельхельма, другого выбора нет.
— Как долго мы проживем, если тут стоят войска Этельхельма? — поинтересовался я у Авиргана, насколько мог терпеливо.
— А может, их здесь нет? — спросила Эдгифу.
— Госпожа, именно это и выясняет Финан, — напомнил я. — Так что будьте готовы к поспешному отступлению.
Один из младенцев заплакал, нянька унесла его из комнаты.
— Но если здесь люди Этельстана, то я смогу попасть во дворец? — упорствовала Эдгифу. — У меня там одежда! Мне нужна одежда.
— Возможно, мы попадем во дворец, — сказал я, слишком усталый, чтобы спорить. Если в городе безопасно, то я охотно предоставил бы ей наслаждаться роскошью, но покуда пусть кормит блох.
Стремясь сбежать от царящего в доме смрада, я вышел на речную террасу, уселся на низкую стену, отделяющую ее от Темеза, и стал наблюдать, как Берг с двумя помощниками разворачивает «Сперхафок» носом вниз по течению. Управились они ловко и снова пришвартовали корабль, так что к поспешному бегству из города, на случай если Финан принесет дурные вести, все было готово. Затем все трое устроились в просторном трюме. Им предстояло охранять судно от воров, способных стащить снасти и весла.
Я смотрел, как течет река, и пытался понять смысл событий этого дня. Скорее всего, после уничтожения его маленького флота у нортумбрийского побережья Ваормунд отправился прямиком в Лунден. Но если, как нас все уверяли, город находится в руках Этельстана, то что делает здесь Ваормунд? Почему верзила-сакс не ушел с остальными людьми Этельхельма? И почему всего шесть воинов? Я видел четырех человек, но соломенных матрасов насчитывалось шесть, и это тоже было странно. С какой стати шестерым воинам квартировать в доме у реки, когда остальные дружинники Этельхельма располагаются в древнем форте или охраняют дворец в северо-западном углу Лундена?
Ночь наступала. Свет факелов у входа в церковь на южном берегу Темеза отражался на поверхности воды. Луна, находившаяся в третьей своей четверти, спряталась за облаком. Причаленные к соседним пристаням корабли стонали под напором ветра, их снасти лениво хлопали о мачты. До меня доносился хохот из «Мертвого дана», ближайшей таверны.
Дверь дома открылась. Я повернулся, ожидая увидеть Финана, но это был мой слуга Рорик. Он принес горящий факел, который сунул в скобу у двери. Потом юнец посмотрел на меня, собираясь что-то сказать, но передумал и вернулся в дом, придержав дверь и выпустив закутанную в плащ фигуру, которая осторожно приблизилась ко мне, неся в руках две чаши. Одну она протянула мне.
— Господин, вино, — раздался голос Бенедетты. — Не самое хорошее, но все лучше, чем эль.
— Не любишь эль?
— Он кислый, господин, — сказала женщина. — Как и это вино.
Я пригубил. Она не солгала, вино было кислое, но я к такому вкусу привык.
— Тебе сладкое нравится? — спросил я у нее.
— Господин, мне нравится хорошее вино. — Она уселась рядом. — Этот уксус нашли в кухне в доме. Может, его использовал повар, готовя пищу. Ну и вонь!
— От вина?
— От реки.
— Это большой город, — ответил я. — Во всех больших городах реки воняют.
— Мне знаком этот запах.
— Его трудно забыть.
Бенедетта села слева от меня, и мне вспомнилась массивная деревянная скамья, на которой любили сидеть мы с Гизелой, причем Гизела всегда оказывалась слева.
— Господин, королева огорчена, — заявила Бенедетта. — Ей нужны удобства.
Я поморщился:
— Хочет пуховую перину?
— Она бы не отказалась от чего-нибудь вроде этого, да.
— Эдгифу попросила моей помощи и получила ее, — отрезал я. — Когда я доставлю ее в безопасное место, у нее будет весь пух, какой захочет, но до тех пор ей придется терпеть укусы блох наравне с нами.
— Господин, я передам королеве, — сказала Бенедетта, и по ее голосу чувствовалось, что ей предстоит сообщить воистину дурную новость. — Ты полагаешь, в Лундене небезопасно?
— Да, пока не выясним, в чьих руках город, — ответил я. — Финан должен вскоре вернуться. — Я не слышал в ночи криков, топота бегущих ног, звона мечей. Тишина означала, что ирландец и его люди не столкнулись с врагами.
Бенедетта наполовину откинула капюшон, и я попытался разглядеть в темноте ее черты. Лицо у нее было резко очерченное, большие глаза, казалось, сверкали на фоне бронзово-смуглой кожи.
— Ты смотришь на меня, — бросила она.
— Да.
— Мужчины смотрят на женщин, а потом берут что хотят, — продолжила Бенедетта, пожав плечами. — Я рабыня, так чего мне ожидать?
— Ты служишь королеве и должна требовать уважения к себе.
— Господин, я требую! Но это не обеспечивает мне ни любви, ни безопасности. — Она помедлила. — Эдуард тоже на меня смотрел.
Я промолчал, но вопрос, видимо, читался на моем лице.
— Он был добрее иных, — буркнула итальянка, снова пожав плечами.
— Так сколько человек я должен для тебя убить?
Она улыбнулась:
— Одного я сама убила.
— Славно.
— Толстый как свинья, porco  по-нашему! Он был на мне, хрюкал, как боров, когда я сунула ему нож под ребра. — Бенедетта посмотрела на меня. — Господин, ты действительно дашь мне убить Гуннальда Гуннальдсона?
— Ты этого хочешь?
— Господин, это было бы здорово, — с печалью призналась она. — Но как заколоть porco , если ты ушлешь нас к себе на север?
— Еще неизвестно!
— Если Гуннальд Гуннальдсон жив, то, думаю, он где-то рядом, — продолжила Бенедетта. — Его дом расположен у реки, потому что эта вонь чувствовалась постоянно. Большое здание, мрачное. Это было частное место, где причаливали их корабли.
— Пристань.
— Пристань, — повторила она слово. — С деревянной стеной. Там стояли два корабля. Еще был двор с изгородью и еще стена. Там он показывал рабов, а его отец — нас. Мне казалось, что я в аду. Мужчины тыкали в нас пальцами и хохотали. — Она не договорила, посмотрела в сторону дома, и я заметил слезу, блеснувшую у нее в глазу. — Я была совсем ребенком.
— Но этот ребенок попал во дворец, — тихо напомнил я.
— Да. — Она остановилась после одного этого слова, и я подумал, что она им ограничится, но женщина вновь заговорила: — Господин, там я была игрушкой до тех пор, пока королева не взяла меня прислуживать ей. Это случилось три года назад.
— И как долго… — начал было я, но она прервала меня:
— Двадцать два года. Я считала их. Двадцать два года с тех пор, как сарацины увезли меня из дома. — Бенедетта посмотрела вверх по течению реки, где виднелись мрачные очертания амбаров. — Мне бы хотелось его убить.
Дверь дома открылась, и появился Финан. Бенедетта собралась было вставать, но я помешал ей, положив руку на плечо.
— Финан! — окликнул я друга.
— Люди Этельстана здесь, — сообщил он.
— Хвала богам за это.
— Только вот его самого нет. Думают, что он до сих пор в Глевекестре, но точно не известно. Здесь эль?
— Вино.
— Чертова моча, но делать нечего. — Ирландец взял чашу у меня из рук и сел на стену, углом примыкающую к нашей. — Твой старый друг Мереваль тут за командира.
Новость была приятная. Мереваль и в самом деле был старым другом. Он возглавлял личную дружину Этельфлэд, не раз дрался бок о бок со мной, и я ценил его как трезвого, разумного и надежного человека.
— Однако его здесь тоже нет, — продолжил Финан. — Уехал вчера. И увел большинство своих людей в Верламесестер.
— Увел в Верламесестер? Зачем?! — Это было скорее возмущение, чем вопрос.
— Один Бог знает, — ответил Финан. — Парню, с которым я разговаривал, известно только, что Мереваль ушел. Все происходило в спешке. За главного тут он оставил человека по имени Бедвин.
— Бедвин… — повторил я. — Не припомню, чтобы слышал это имя раньше. Сколько воинов забрал Мереваль?
— Пять сотен с лишком.
Я выругался коротко и бессильно.
— А сколько оставил тут?
— Двести.
Этого и близко не хватит для обороны Лундена.
— И наверняка по большей части это старики и хворые, — с горечью пробормотал я, подняв взгляд и заметив, как звездочка мигнула в промежутке между двумя торопящимися облаками. — А Ваормунд?
— Черт знает где этот ублюдок. О нем ни слуху ни духу.
— Ваормунд? — с тревогой воскликнула Бенедетта.
— Прибыв сюда, мы застали его в доме, — пояснил я.
— Это дьявол! — сердито заявила она и перекрестилась. — Дурной человек!
Я догадывался, чем вызвана ее ярость, но спрашивать не стал.
— Он ушел, — заверил я ее.
— Исчез, — уточнил Финан. — Однако рыщет где-то поблизости.
При Ваормунде было только пять человек, а это значило, что нам не стоит его опасаться. К тому же он прихватил из дома служанок — так что у него явно имелись другие планы на ночь, чем нападение на нас. Но почему Ваормунд вообще оказался в городе? И почему Мереваль увел бо́льшую часть гарнизона на север?
— Может, война началась? — предположил я.
— Возможно, — буркнул Финан, потом выпил вина. — Господи, ну и помои!
— Где находится это место? — спросила Бенедетта и попыталась произнести: — Верла…
— Верламесестер?
— Где это?
— В дневном переходе на север отсюда, — объяснил я. — Это древний римский город.
— Он принадлежит Мерсии? — осведомилась женщина.
— Да.
— Может, на него напали?
— Вероятно, — ответил я, но подумал, что, скорее всего, Мереваль решил усилить гарнизон Верламесестера, поскольку город с его крепкими римскими стенами располагался на одной из основных дорог, ведущих из Восточной Англии, а лорды этого королевства были связаны прочными узами союза с Уэссексом.
Финан, похоже, думал так же.
— Допустим, он сдерживает армию Восточной Англии, идущую на соединение с Этельхельмом? — предположил он.
— Очень может быть. Нужно выяснить. — Я встал.
— Господин, каким образом? — поинтересовалась Бенедетта.
— Найти Бедвина и побеседовать с ним, — сказал я. — Он, скорее всего, во дворце, так что оттуда и начнем.
— Не забывай, что Ваормунд где-то здесь, — предупредил Финан.
— Я буду не один. Ты пойдешь со мной. Тут такая каша, что не расхлебаешь, — проворчал я. Хотя на самом деле кашу эту заварил я сам, потому что дал клятву. — Идем.
— Господин, я тоже иду! — заявила Бенедетта, поднимаясь.
— Ты?! — Я в удивлении повернулся к ней.
От неожиданности возглас мой прозвучал слишком резко, и на миг на лице ее отразился испуг.
— Господин, королева хочет, чтобы я пошла, — пробормотала женщина, потом, словно кобыла, переходящая с шага на резвую рысь, заговорила более уверенно. — Мне нужно раздобыть во дворце какие-нибудь платья. И туфли. — (Мы с Финаном тупо глядели на нее.) — Господин, у королевы Эдгифу, — продолжила Бенедетта уже с высокомерным достоинством, — во всех дворцах хранится одежда. Она ей нужна. Забрав нас из Фэфрешема, эти свиньи не позволили нам взять с собой одежду. — Женщина помедлила и посмотрела на нас. — Нам нужны платья!
Повисла еще одна неловкая пауза, пока мы с Финаном переваривали сказанное.
— Ну, тогда тебе лучше пойти, — со смешком согласился я.
Дом и корабль я оставил на попечение Берга. Я бы предпочел взять молодого норманна с собой, потому как в бою ему не было равных, но после Финана он был самым надежным из моих людей.
— Держи двери на запоре, — наказал я ему. — И поставь усиленную охрану на «Сперхафоке». Не хочу, чтобы его спалили ночью.
— Думаешь, Ваормунд вернется?
— Понятия не имею, что на уме у Ваормунда, — ответил я.
Насколько я мог судить, при Ваормунде было всего пять человек, намного меньше, чем у меня, но его присутствие в городе по-прежнему сбивало меня с толку. Рассудок говорил, что верзила безвреден и отрезан от своих во вражеском городе, но инстинкт вопил, предупреждая об опасности.
— Может, у Этельхельма есть и другие люди, которые прячутся в Лундене, — сказал я Бергу. — Твоя задача — обеспечить безопасность королеве и ее детям. Если Ваормунд объявится, не вступай с ним в бой, а погрузи всех на «Сперхафок» и выведи судно в реку, где королеве не будет ничего грозить.
— Господин, с ней все будет хорошо, — пообещал Берг.
— И держи корабль вдали от берега, пока мы не вернемся, — приказал я.
— А если не вернетесь? — уточнил Берг, но тут же опомнился. — Господин, вы вернетесь. Конечно же вернетесь.
— В таком случае возвращайся в Беббанбург и увези с собой королеву Эдгифу.
— Я? Домой? — переспросил он, ошарашенный самой мыслью вернуться без меня.
— Ты поплывешь домой, — повторил я.
Я взял Финана и еще шестерых, все в кольчугах, шлемах и с длинными мечами. Мы пошли на восток, следуя стене, обращенной к реке. Стену построили еще римляне, теперь ее прорезали в многих местах неровные провалы, призванные обеспечить доступ к торговым пристаням. Я подозревал, что мы прошли мимо дома работорговцев, где с Бенедеттой обошлись так жестоко. Узкая улочка была совершенно темной, если не считать света факелов, падающего из редких открытых дверей или окон домов, но при звуке наших шагов в домах все затихало. На детей шикали, собакам командовали молчать. Прохожие, каковых было крайне мало, спешили, завидев нас, нырнуть в дверной проем или в переулок. Город затаился, встревоженный тем, что стал игрушкой в борьбе амбиций больших людей.
Мы свернули на улицу пошире, что шла вверх по холму, к Лунденскому мосту. Миновали таверну под названием «Красная свинья» — то была пивная, где любили собираться воины Этельхельма, когда стояли в городе.
— Помнишь «Свинью»? — спросил я у Финана.
Тот хмыкнул:
— Ты повесил человека на ее вывеске.
— Кентца.
На улице тогда вспыхнула потасовка, и она могла перерасти в бунт, а самый быстрый способ положить конец беспорядкам — вздернуть кого-нибудь.
Внутри «Красной свиньи» горел факел, но вопреки его неровному свету Финан споткнулся о каменную плиту и едва не упал. Он выругался, потом вытер руки о плащ.
— Лунден, где улицы вымощены дерьмом, — с досадой проворчал он.
— Саксы грязнули, — заметила Бенедетта.
— Это крупные города грязные, — сказал я.
— Они не моются, даже женщины! — продолжила Бенедетта. — Большинство из них.
Я обнаружил, что мне нечего возразить. Лунден и впрямь был грязным, полным дерьма, но завораживал меня. Мы миновали колонны, некогда украшавшие большие здания, теперь окруженные плетнями и глиняными стенами. Тени залегли под арками, которые никуда не вели. Со времени последнего моего приезда тут построили новые дома, заполнив бреши между римскими строениями, кое-какие из них еще могли похвастаться черепичными крышами и тремя-четырьмя этажами каменной кладки. Даже ночь не могла скрыть, что некогда это было величественное место, славное колоннадами и блеском мрамора. Теперь, за исключением ближних к реке улиц, город был покинут и обратился в развалины. Народ свято верил, что по этим мостовым бродят призраки римлян, поэтому предпочитал селиться в новом саксонском городе к западу от древнего поселения. И хотя Альфред и его сын Эдуард поощряли людей снова заселять окруженное стенами пространство, бо́льшая часть Лундена оставалась заброшенной.
Мы миновали крытую соломой церковь, свернули на вершине холма налево, и перед нами, на западном городском холме, возник освещенный факелами дворец, расположенный рядом с собором, — его еще Альфред велел перестроить. Оставалось пересечь неглубокую долину, по которой ручей Веала бежал на юг, к Темезу. Мы прошли по мосту и поднялись ко дворцу, некогда возведенному для мерсийских королей. Входом в него служила римская арка с резными изображениями копейщиков с длинными прямоугольными щитами. Его охраняли четверо караульных, на круглых щитах которых была эмблема Этельстана: дракон с молнией в лапах. При виде этого символа я с облегчением выдохнул. Финан уверял меня, что город в руках людей Этельстана, но дракон с зазубренной молнией стал первым доказательством, увиденным мной воочию.
— Старики, — буркнул Финан.
— Ну, помоложе, наверное, нас тобой, — ответил я, заставив его рассмеяться.
Караульных у ворот наше появление явно встревожило: один из них забарабанил в закрытую дверь тупым концом копья, и немного погодя появились еще трое. Они закрыли за собой дверь, выстроились в линию под аркой и наставили на нас оружие.
— Кто такие? — строго осведомился один из прибывших.
— Бедвин во дворце? — спросил я.
Тот, что обращался к нам, помедлил.
— Во дворце, — признал он наконец.
— Передай, что ярл Утред Беббанбургский хочет его видеть.
Я редко использовал норманнский титул, но грубость старика разозлила меня. Мои люди, уловив мой надменный тон, сжали рукояти мечей.
Последовала недолгая пауза, затем по сигналу копья опустились. Шестеро из караульных таращились на меня, но угрюмый все еще пытался сохранить авторитет.
— Вы должны сдать оружие, — велел он.
— Король здесь?
Вопрос, похоже, смутил его.
— Нет.
— «Нет, лорд»! — рявкнул я, сбив его с толку еще больше, использовав сакский титул.
— Нет, лорд.
— Так, значит, короля сегодня во дворце нет? Тогда оружие будет при нас. Открывайте двери.
Он снова помедлил, потом сдался; высокие створки скрипнули в старых петлях, и я повел своих людей по освещенному коридору. Мы миновали лестницу, по которой я так часто взбирался, чтобы встретиться с Этельфлэд. Воспоминание о ней было таким же ярким и болезненным, как и о Гизеле на речной террасе. Где-то они теперь? Ждет ли Гизела меня в Асгарде, в доме богов? Наблюдает ли за мной Этельфлэд из своего христианского рая? Много я знавал мудрецов, но ни один из них не смог бы дать ответ.
Наш путь лежал через внутренний двор, где возвышалась над остатками римского бассейна деревянная часовня, потом мы нырнули под сломанную арку в проход из тонких римских кирпичей.
— Можете вложить мечи в ножны, — велел я своим людям, после чего толкнул грубую дощатую дверь, заменившую изящную римскую.
Пиршественный зал был освещен множеством свечей и лучин, но за столом восседало всего около дюжины человек. Встревоженные нашим появлением, они встали, но не из уважения, а чтобы иметь возможность выхватить оружие.
— Кто вы такие? — спросил один из них.
Я не успел ответить, потому что меня опередили.
— Это лорд Утред Беббанбургский, — сказал высокий, строгий священник, отвесивший мне короткий поклон. — Рад снова видеть тебя. Добро пожаловать.
— Отец Ода! — воскликнул я. — Какая неожиданная встреча.
— Неожиданная?
— Я полагал, что ты в Мамесестере.
— Так и было, но теперь я здесь.
В его речи угадывался датский выговор. Родители его были из числа завоевателей Восточной Англии, но их сын обратился в христианство и теперь служил Этельстану.
— Лорд, я тоже удивился, увидев тебя здесь, но рад встрече. Проходи же. — Он кивнул на стол. — Вот вино.
— Я пришел поговорить с Бедвином.
Отец Ода указал на человека, занимавшего место во главе стола. Именно он окликнул нас на пороге, а теперь шел нам навстречу. Это был высокий мужчина, темноволосый, с продолговатым лицом и длинными усами, свисавшими до инкрустированного серебряного креста на груди.
— Я — Бедвин, — представился он. В голосе прозвучала тревога.
Два волкодава зарычали, уловив ее, но он успокоил их взмахом руки. Бедвин остановился, не доходя нескольких шагов. Выражение недоумения на его лице, вызванное нашим появлением, скоро сменилось возмущением. Не решил ли он, будто я намерен отобрать у него пост командующего городским гарнизоном?
— Лорд, нам не сообщили о твоем приезде, — сказал Бедвин почти с упреком.
— Я приехал повидать короля Этельстана.
— Который находится в Глевекестре, — ответил Бедвин так, как если бы приказывал мне отправиться туда через всю Британию.
— Отче, ты говоришь, тут есть вино? — обратился я к Оде.
— Которое ждет, чтобы его выпили, — ответил священник.
Знаком велев моим людям следовать за мной, я уселся на скамью, и отец Ода наполнил изрядных размеров чашу.
— Это одна из прислужниц королевы Эдгифу, — сообщил я, указав рукой на Бенедетту. — Пришла забрать кое-какие из платьев своей госпожи. Думаю, она тоже не откажется от вина.
— Королевы Эдгифу? — повторил Бедвин так, словно никогда прежде о такой не слышал.
— Которая находится сейчас в Лундене со своими детьми, — продолжил я. — Она предпочла бы воспользоваться своими апартаментами во дворце.
— Королева Эдгифу! — В голосе Бедвина прорезалось возмущение. — Что она тут делает? Ей полагается быть при теле своего супруга!
Я выпил вино, оказавшееся много лучше того, что мне довелось попробовать недавно.
— Она сбежала из Мерсии, потому что лорд Этельхельм угрожал жизни ее и ее детей, — терпеливо пояснил я. — Я спас ее от воинов олдермена, и теперь государыня ищет защиты у короля Этельстана.
Последнее не совсем верно, так как Эдгифу доверяла Этельстану немногим больше, чем Этельхельму, но не было нужды посвящать Бедвина в такие подробности.
— Тогда пусть едет в Глевекестр, — негодующе заявил Бедвин. — Тут для нее места нет!
— Мереваль может придерживаться иного мнения, — предположил я.
— Мереваль ушел на север, — отрезал Бедвин.
— В Верламесестер, как я слышал?
Бедвин кивнул, потом нахмурился, глядя, как отец Ода снова наполняет мою чашу. Именно Ода, не повышая голоса, ответил на мой вопрос.
— Мы получили известия о приближении войска восточных англов, — объяснил он. — Мереваль счел опасность достаточно серьезной, чтобы увести большинство воинов под Верламесестер.
— Оставив Лунден почти беззащитным, — с упреком пробормотал я.
— Воистину так, лорд. — Говорил Ода спокойно, но в его тоне угадывалось осуждение принятого Меревалем решения. — Но он вернется, когда убедит восточных англов.
— Иными словами, когда выбьет из них дерьмо?
— Нет, лорд. Убедит. Король Этельстан подчеркивает, что мы не должны начинать войну. Пусть лорд Этельхельм нанесет удар первым. Король Этельстан не желает пачкать руки кровью собратьев-христиан, если только не вынужден будет обороняться.
— Однако он захватил Лунден! — воскликнул я. — Вы хотите сказать, что обошлось без боя?
— Западные саксы ушли, — ответил Бедвин.
Я в изумлении уставился на него:
— Ушли?! — Мне это казалось невероятным. Лунден — крупнейший в Британии город, крепость на стыке между Восточной Англией и Уэссексом, место, где короли наполняли казну податями и пошлинами. И Этельхельм вот так просто сдал его?
— Когда мы пришли, — снова взялся объяснить отец Ода, — их тут было меньше двух сотен. Они запросили перемирия. Мы подробно рассказали, что их ждет, если им вздумается оборонять город. Сочтя наши предложения разумными, люди Этельхельма ушли.
— Некоторые остались, — заметил я.
— Нет, лорд, — упрямо заявил Бедвин. — Все ушли.
— Не все, — возразил я. — Ваормунд здесь. И двух часов не прошло, как я с ним дрался.
— Ваормунд?! — Бедвин перекрестился. Думаю, он сам не отдавал себе отчета, но при упоминании этого имени на лице его явно отразился страх. — Ты уверен, что это был Ваормунд?
Я не ответил, потому что все это было бессмысленно. Этельхельм не хуже прочих знал, что Лунден — ценное владение, не из тех, с которыми легко расстаются. Даже если Эльфверд и Этельстан согласятся соблюдать условия отцовского завещания и Эльфверд сядет на трон Уэссекса, а Этельстан — Мерсии, они все равно подерутся за Лунден. Ведь тот, кто обладает Лунденом, будет богатейшим из английских королей, а на богатство можно купить копья и щиты. И тем не менее люди Этельхельма просто уходят из города? А теперь, что тоже удивительно, таким же образом поступает Мереваль.
— Ты уверен, что это был Ваормунд? — повторил Ода вопрос Бедвина.
— Именно он, — коротко ответил Финан.
— При нем были воины? — осведомился священник.
— Горсть, — сказал я. — Видимо, всего пятеро.
— Тогда он не опасен, — заметил Бедвин.
Я поразился его тупости. Ваормунд один стоил целой армии: разрушитель, убийца, человек, способный сплотить «стену щитов» и переменить ход истории своим мечом. Так почему он оказался здесь?
— Как вы узнали о приближении войска восточных англов? — поинтересовался я. — Того самого, которое отправился останавливать Мереваль.
— Лорд, новости пришли из Верламесестера, — глухо отозвался Бедвин. — Они гласили, что армия Восточной Англии готовится к походу вглубь Мерсии.
В этом имелся определенный смысл. Этельстан будет ждать нападения с юга, охранять переправы через Темез, а появившееся у него за спиной войско в лучшем случае отвлечет его силы, а в худшем — обречет на поражение. Все это казалось вполне вероятным, но чутье зудело, подсказывая: это ложь. Потом внезапно, как если бы утренний туман рассеялся и проступили очертания кустов и деревьев, весь план обрисовался передо мной.
— Вы высылали дозоры на восток?
— На восток? — переспросил сбитый с толку Бедвин.
— К Селмересбургу?
Селмересбург — городок на северо-востоке, крепость на одной из главных римских дорог, ведущих из сердца Восточной Англии к Лундену.
Бедвин пожал плечами:
— У меня людей в городе и без того мало осталось, чтобы еще отсылать их прочь.
— Нам следовало выслать дозоры, — тихо заметил Ода.
— Попам не след лезть в такие дела, — огрызнулся Бедвин, и я понял, что между этими двумя нет согласия.
— Всегда разумно прислушаться к дану, когда речь заходит о войне, — язвительно сказал я.
Ода улыбнулся, я нет.
— Отряди дозор поутру, — приказал я Бедвину. — На заре! Сильный дозор. Человек пятьдесят самое малое. И на самых быстрых конях.
Бедвин замялся. Ему не нравилось получать от меня приказы, но я был лорд, олдермен и прославленный воин. Даже так он упирался и подбирал слова, чтобы возразить мне. Но так и не успел ничего сказать.
Потому что в ночи пропел рог. Он пел снова и снова, это был отчаянный, срочный призыв. А потом он оборвался.
Звякнул церковный колокол. И еще один. Я понял, что мои приказы запоздали: ловушка Этельхельма уже сработала.
Ибо Ваормунд наверняка прятался тут с одной-единственной целью: открыть ворота посреди ночи. И кто-то уже перебил охрану, распахнул ворота, и это означало, что подвластная Этельхельму армия восточных англов вовсе не под Верламесестером. Она вливается в Лунден.
Тут послышались крики.

Глава 6

Я выругался. Как будто от этого был прок.
Бедвин стоял разинув рот, вид у остальных в комнате был таким же растерянным; каждый ждал, когда кто-то другой примет решение.
— Сюда! — рявкнул я своим людям и ухватил Бенедетту за рукав платья. — Идем!
В тот миг я, разумеется, не знал, что происходит, но настойчивый зов рога и перезвон колоколов говорили о нападении. Такой же переполох мог произвести пожар, но когда мы выбежали из дворца, то зарева в небе не заметили. Караульные застыли как столбы, глядя на восток.
— Господин, что нам делать? — спросил один из них.
— Заходите во дворец и присоединитесь к Бедвину! — велел я им.
Последнее, чего мне хотелось, — это чтобы перетрусившие и плохо обученные вояки хвостом таскались за мной. Колокола предупреждали, что этой ночью в городе будет резня, и мне требовалось попасть на «Сперхафок». Я повел отряд вниз по холму, но не успели мы проделать и половины пути до реки, как из прилегающей улицы выскочили всадники, на остриях копий который играл свет факелов. Я держал Бенедетту за руку, и она испуганно взвизгнула, когда я резко потянул ее направо, нырнув в переулок. Лучше было бы свернуть налево, на восток к «Сперхафоку», но удобного поворота поблизости не оказалось.
В переулке я остановился и снова выругался, но и в этот раз совершенно без толку.
— Кто это? — спросил Беорнот.
— Враги, — ответил вместо меня Видарр Лейфсон.
— Судя по всему, нагрянули с востока, — хладнокровно заметил Финан.
— Я советовал этому идиоту выслать разведчиков, — раздался голос. — Но он отказался! Заявил, что у него мало людей. Зато теперь их совсем не останется.
Было темно, и я не мог разглядеть говорившего, однако датский акцент его выдал. Отец Ода.
— Что ты тут делаешь? — строго спросил я.
— Пытаюсь спастись, — последовал спокойный ответ. — И полагаю, лорд, что скорее найду защиту у тебя, чем у этого дурака Бедвина.
На миг я едва не поддался искушению приказать ему возвращаться во дворец, но передумал. Один человек не обременит нас, даже если это христианский поп и без оружия.
— Сюда!
Мы продолжали спускаться к реке задними дворами и переулками. Топот лошадиных копыт поутих, но до меня донесся крик, потом звон оружия. Мы не сбавляли хода.
Замеченные мною всадники появились с востока. Дом у реки, где я оставил Берга, остальных моих людей и Эдгифу, находился как раз к востоку от нас и располагался недалеко от самых восточных ворот города. Ваормунд, по моим соображениям, должен был напасть на эти ворота, чтобы открыть вход приближающемуся войску, вливавшемуся теперь в город. Хуже того, Ваормунд точно знал, где меня искать, и наверняка поведет отряд прямиком к пристани. Удастся ли Бергу сбежать? Если да, он выведет «Сперхафок» на середину реки и будет ждать нас. Но, петляя по улочкам, я начинал уже сомневаться, что когда-нибудь доберусь до берега.
— Сюда, господин! — воскликнул Осви.
Осви был молод, умен и хорошо обучился воинскому ремеслу. Я познакомился с ним в Лундене, где он беспризорничал и промышлял кражами. Я и поймал его на воровстве, но, вместо того чтобы задать заслуженную порку, простил и сделал из него воина. Он знал город и явно догадался и о моих намерениях, потому как повел нас вниз по лабиринту улиц. Дорога в темноте была коварной, и я дважды едва не упал. Бенедетте помогал теперь отец Ода, мы же все шли с мечами наголо. Долетавшие до нас звуки в ночи казались особенно громкими: крики мужчин, визг женщин, вой собак, цоканье подкованных железом копыт. Однако до поры не один из врагов не проник на эти узкие улочки в западной части города.
— Стой! — Осви вскинул руку.
Мы добрались до улицы, идущей вдоль древней стены, и мост находился совсем рядом слева. Нас скрывала тьма, но подходы к мосту заливал свет факелов. Там бежали люди: слишком много людей, в кольчугах и шлемах, с копьями, щитами и мечами. Ни на ком не было бордового плаща Этельхельма, но также ни у кого не значился на щите символ Этельстана.
— Восточные англы? — спросил у меня Финан.
— Кто ж еще!
Восточные англы преграждали нам путь на восток, и мы отпрянули глубже в тень, когда показались новые десятки всадников. Они шли с востока, и вел их человек в красном плаще. Все с длинными копьями. Я слышал смех, потом раздалась команда подниматься по склону. Застучали копыта, и мы еще глубже забились в переулок, объятые тьмой и страхом.
Я выругался в третий раз. Во мне теплилась надежда раствориться в путанице пристаней и пробраться по берегу к дому, но она с самого начала была очень слабой. Берг и его люди либо уже погибли, либо сумели достичь «Сперхафока» и теперь прятались среди объятой тьмой реки. А если армия восточных англов пришла также и на судах? Нет, едва ли. Чтобы проложить курс по излучинам Темеза в этой безлунной ночи, понадобился бы моряк, обладающий сверхъестественными способностями. Очевидно было одно: восточная часть города, куда мне и требовалось попасть, кишела врагами.
— Пойдем на север, — предложил я, понимая, что пытаюсь исправить свою ошибку. У нас никогда не было реального шанса добраться до «Сперхафока», и, поведя своих воинов и Бенедетту вниз по холму, я избрал неверное направление.
— На север? — переспросил Осви.
— Если сумеем выбраться из города, сможем попасть на дорогу в Верламесестер.
— У нас нет лошадей, — резонно заметил отец Ода.
— В таком случае, будь я проклят, мы пойдем пешком! — отрезал я.
— А враги вышлют нам вслед конный дозор, — таким же спокойным тоном продолжил священник.
Я не ответил. Молчание висело, пока его не нарушил Финан.
— Всегда разумно прислушаться к дану, когда речь заходит о войне, — сухо напомнил он, повторив те самые слова, которые я обратил к Бедвину не так давно.
— Значит, мы не станем держаться дороги, — решил я. — Пойдем по лесам, где всадники нас не найдут. Осви, веди нас к северным воротам.
Попытка пробраться к северным городским воротам тоже провалилась. Командующий армией восточных англов был не дурак. Он отправил людей захватить и взять под охрану все семь ворот. Двое из них прорезали стены римского форта, построенного в северо-восточном углу Лундена. Когда мы подошли к нему, то услышали звуки боя. Перед фортом и к западу от развалин амфитеатра имелось открытое пространство, и на нем в свете горящих на дворцовой стене факелов виднелись два десятка мертвых тел. Кровь бежала по камням и впитывалась в поросшие травой швы между древними плитами, пока одетые в красные плащи воины снимали с убитых кольчуги. Южные ворота форта, одни из двух, связывающих его с городом, были широко распахнуты, и под аркой проезжали шестеро всадников. Возглавлял их видный мужчина на крупном вороном скакуне, в белом плаще и до блеска отполированной кольчуге.
— Это Варин, — прошептал отец Ода.
— Варин? — переспросил я.
Мы снова укрылись в глубокой тени переулка.
— Восточный англ, — пояснил Ода. — Один из военачальников Этельхельма.
— Варин — датское имя, — заметил я.
— Он и есть дан, — подтвердил священник. — И, подобно мне, христианин. Я хорошо его знаю. В былые времена мы дружили.
— В Восточной Англии? — уточнил я, помня про то, что родители Оды обосновались в Восточной Англии, перебравшись туда со своей родины на другом берегу Северного моря.
— Именно, — отозвался он. — Это земля настолько же датская, насколько и саксонская. Треть восточноанглийской армии Этельхельма составляют даны. А может, и больше чем треть.
Удивляться этому не стоило. Восточная Англия подпала под власть данов задолго до восшествия на престол Альфреда и управлялась датскими королями. Вторжение уэссекской армии Эдуарда положило конец их суверенитету. Многие даны погибли, но те из выживших, кто умел держать нос по ветру, перешли в христианство. А потом принесли присягу новым саксонским господам, в руках которых сосредоточились обширные земельные владения. Умерший у меня в плену Этельхельм Старший, получив огромный кусок Восточной Англии, набрал целую армию из побитых данов, чтобы оборонять его. Именно эти люди, наряду с саксонскими их приятелями, ворвались в Лунден той ночью.
— Здесь нам из города не выбраться, — уныло заметил Финан.
Воины Варина взяли ворота, мост и римский форт, а это означало, что Лунден пал. Мереваля обманом увели на север, Бедвин не догадался выставить дозор на восточных дорогах, и вот теперь отряды Этельхельма растекаются по улицам и переулкам города, чтобы подавить последние очаги сопротивления побежденного войска Бедвина. Мы оказались в ловушке.
Той ночью я допустил еще одну ошибку. Первая заключалась в бессмысленной попытке добраться до «Сперхафока», вторая — в стремлении выбраться из города через северные ворота. Теперь оставалось уповать на то, что нам удастся найти лодку и сбежать вниз по реке.
— Веди нас обратно к пристаням, — велел я Осви. — К востоку от моста.
Мне хотелось оказаться ниже моста по течению, чтобы не проходить под ним, так как промежутки между каменными быками были узкими, вода там бурлила и крутилась водоворотами, погубив не одно небольшое судно.
— Ублюдки там кишмя кишат, — предупредил меня Финан.
— Так мы спрячемся! — рявкнул я. Злился я на себя, не на Финана. Я чувствовал себя крысой, которую терьеры загнали в угол: сражаться еще можно, но бежать некуда.
Бежать некуда, зато есть где спрятаться, а Осви знал Лунден так же хорошо, как крыса родной амбар. Вел он нас быстро по узким улочкам. Мы теперь держали на восток, и хотя не видели пока врагов, зато слышали их. До нас доносились крики и вопли, звон клинков, гогот воинов, празднующих легкую победу. Кое-кто искал убежища в церквях, и, огибая один из бревенчатых храмов, мы услышали женский визг и детский плач.
Нам предстояло пересечь широкую улицу, ведущую от моста к большой рыночной площади на вершине холма. По обе стороны улицы горели факелы, изрыгая черный дым в насыщенный тревогой воздух. В свете пламени виднелись воины, мечи их были в ножнах, щиты сложены у стены. Несколько человек выкатили из «Красной свиньи» бочонок, и секирщик под одобрительные возгласы выбил крышку. Закричала женщина, потом крик оборвался. Лунден пал, и победители наслаждались добычей. Но тут со стороны реки появился всадник в красном плаще.
— К дворцу, ребята! — воскликнул он. — Бросайте этот эль, там его хоть залейся!
Улица постепенно опустела, но опасность сохранялась. Осторожно оглядев склон, я увидел воинов, стерегущих мост, причем часть из них направлялась в нашу сторону. Я подозревал, что эта главная улица не останется безлюдной всю ночь, и тем не менее, чтобы найти судно на пристанях к востоку от моста, нам требовалось ее пересечь.
— Мы просто перейдем через нее, — решил я.
— Перейдем? — удивился отец Ода.
— Бежать нельзя, мы не должны выглядеть испуганными. Идем уверенно и не торопимся.
Так мы и сделали: неспешным шагом пошли через улицу, как если бы нас ничто на свете не заботило. Бенедетта по-прежнему держалась рядом с отцом Одой. Один из караульных с моста заметил ее.
— Бабу нашли? — окликнул нас он.
— Баба! — подхватили полдюжины голосов.
— Поделитесь! — призвал первый.
— Продолжаем идти, — велел я и следом за Осви нырнул под полуразрушенную арку, ведущую в переулок. — А теперь ходу!
Только вот прибавить ходу оказалось сложно, потому как темнота стояла хоть глаз коли, улица была узкой, а грунт состоял из земли и битого камня. Послышались крики преследователей. Они добрались до арки и бросились за нами в темноту.
— Финан! — скомандовал я.
— С удовольствием, — угрюмо отозвался он, и мы вдвоем остановились, пропуская всех.
— Ведите ее к нам! — раздался голос. Ответом кричавшему были только удаляющиеся шаги. — Ублюдки! Тащите сюда эту суку!
Не дождавшись ответа, он устремился дальше в компании еще четверых. Мы различали их силуэты благодаря тусклому свету с главной улицы, а вот враги видеть нас не могли, потому как тьма окутывала наши обнаженные мечи.
— Тащите ее сюда! — снова заорал неуемный и вдруг замычал, когда Вздох Змея прорезал его кольчугу, проник через мускулы в брюхо и засел в кишках.
Противник повалился на меня, меч его со стуком упал на землю, правая рука ухватилась за мою кольчугу. Я врезал ему правым коленом в подбородок, и готовый сорваться с его губ крик перешел в кровавое хлюпанье. Я сделал шаг назад и высвободил Вздох Змея. Финан, с обычной своей стремительностью, повалил своего почти бесшумно — только булькнуло перерезанное горло. Темная кровь хлынула на улицу, часть попала мне на лицо, когда я перешагнул через труп, чтобы воткнуть меч в следующего. Тот попытался увернуться, но Вздох Змея скользнул ему по ребрам, вспоров кольчугу. Потом враг споткнулся об умирающего, упал, и стоявший у меня за спиной Беорнот с такой силой ударил его эфесом меча, что череп у бедолаги раскололся, как яйцо. Финан рубанул очередного противника по глазам, тот заорал, зажимая ладонями окровавленное лицо. Последний из преследователей остановился, потом повернулся и побежал назад. Финан пустился было за ним, но я ухватил его за руку.
— Стой! — одернул я. — Стой, оставь его!
Беглец уже достиг освещенной факелами улицы. Мы тоже побежали, разыскивая Осви. Я устремился направо в другой переулок, споткнулся, ободрал о стену левую руку, снова свернул влево. Крики позади свидетельствовали, что место устроенной нами резни обнаружено. Финан потянул меня за рукав, и я вслед за ним спустился по трем каменным ступенькам. Луна вынырнула из-за облака, и стало светлее, вот только мы находились в густой тени мрачных развалин. Потом мы пересекли залитое лунным светом пространство и свернули в очередной переулок. Проклятье, где этот Осви? Позади нас слышались крики. Последний колокол в западной части города перестал звонить.
— Сюда! Сюда! — раздался вдруг голос рядом с нами.
В тени я различил силуэт человека на груде битого камня. Перебравшись через нее, мы погрузились в кромешную тьму. Я натолкнулся на кого-то. Это оказалась Бенедетта, охнувшая, когда я опустился рядом с ней.
— Тише, господин! — шикнул Осви. — Тише!
Как загнанные звери, мы норовили забиться в нору, но охотники хотели крови. У одного из наших преследователей был горящий факел, и по полуразрушенной стене позади нас метались громадные тени. Охотники остановились, я затаил дыхание.
— Туда! — воскликнул один из них, и тени стали уменьшаться, по мере того как шаги двинулись дальше на восток.
Никто из нас не пошевелился, никто не заговорил. Потом невдалеке раздался женский крик и торжествующий рев мужчин. Женщина вновь завизжала. Бенедетта прошептала что-то в сердцах. Я не понял ни слова, но почувствовал ее дрожь, коснулся ее, и она с силой вцепилась в мою ободранную руку.
Мы ждали. Гомон поутих, но мы до сих пор слышали, как скулит несчастная женщина.
— Свиньи! — промолвила Бенедетта.
— Где мы? — шепотом спросил я у Осви.
— Господин, в безопасном месте, — пробормотал тот.
Мне это убежище безопасным не казалось. Насколько можно было судить, мы попали в развалины небольшого каменного дома, не имевшего второго входа. Прочие дома поблизости были жилыми. Свет факелов появлялся и исчезал за закрытыми ставнями окнами. Завизжала еще одна женщина, и Бенедетта крепче стиснула мою руку. Осви прошептал что-то, Финан буркнул в ответ.
Затем кремень ударил по кресалу, кто-то подул, потом высек еще искру, и огонь затеплился на труте, извлеченном Финаном из сумки. Огонек был крошечный, но его хватило, чтобы разглядеть нечто вроде пещеры в куче строительного мусора у основания разломанной стены, темное отверстие, поддержанное осыпавшейся и покосившейся колонной. Осви заполз в эту дыру, Финан передал ему трут, и огонек скрылся в норе.
— Сюда! — прошипел Осви.
Финан последовал за ним, потом мы по очереди вползли в пещеру. Финан затеплил кусочек дерева побольше, и в свете этой лучины я разглядел, что мы в погребе. Я опустился на каменный пол и едва не задохнулся от смрада. Подвал располагался поблизости от выгребной ямы. Бенедетта закрыла рот и нос шарфом. Толстые колонны из узкого римского кирпича поддерживали свод.
— Мы укрывались тут, — сказал Осви, потом залез в дыру в каменной стене на противоположной стороне подвала. — Осторожнее!
Как и прежде, следом за ним шел Финан. Пламя самодельного факела мерцало. За дырой оказался другой подвал, а справа от меня была выгребная яма. Узкий проход вел к кирпичной арке, в проеме которой и исчез Осви. Его окликнул какой-то мальчишка, послышались другие голоса, Финан передал факел Видарру и обнажил меч. Потом шагнул под арку и дал команду всем замолчать. Сразу наступила тишина.
Я пролез за Финаном и обнаружил в последнем погребе около дюжины детей. Старшему из них было, наверное, лет тринадцать, младшему вполовину меньше. Три девчонки и девять оборванных мальчишек, вид у всех голодный, глаза огромные на фоне изможденных, бледных лиц. Лежаки у них были из соломы, вместо одежды — лохмотья, нестриженые волосы свисали длинными космами. Осви развел небольшой костерок, воспользовавшись соломой и щепками, и в его свете я увидел, что старший из мальчишек сжимает нож.
— Брось, парень! — рявкнул я, и нож исчез. — Это единственный выход?
— Единственный, господин, — подтвердил Осви, раздувая огонь.
— А это лорд? — пискнул один из мальчишек.
Никто ему не ответил.
— Кто это такие? — осведомился я, хотя вопрос был глупый, потому как ответ лежал на поверхности.
— Сироты, — пояснил Осви.
— Вроде тебя.
— Да, господин, вроде меня.
— Разве здесь нет монастырей? — удивилась Бенедетта. — Мест, где заботятся об оставшихся без родителей детях.
— В монастырях порядки суровые, — отрезал Осви. — Если не придешься там ко двору, тебя продадут работорговцам на реке.
— Что происходит? — вмешался мальчишка, спрятавший нож.
— Враги захватили город, — пояснил я. — Вам лучше сидеть тихо, пока все не успокоится.
— А вы убегаете от них? — поинтересовался сорванец.
— А ты как думаешь? — спросил я, и парень промолчал.
Я знал, о чем он на самом деле думает, — что может нажить небольшое состояние, выдав нас. Вот почему я уточнил у Осви, один ли выход существует из этого темного, вонючего подвала.
— Вы будете сидеть здесь, пока мы не разрешим вам уйти, — добавил я. Мальчишка только посмотрел на меня и ничего не сказал. — Парень, как тебя зовут?
Он помялся, как если бы хотел не отвечать мне, потом буркнул:
— Алдвин.
— «Алдвин, лорд», — поправил я его.
— Лорд, — неохотно прибавил он.
Я подошел к нему, переступив через лохмотья и солому, наклонился и заглянул в темные глаза:
— Алдвин, если ты выдашь нас, враги заплатят тебе шиллинг. Может, даже два. Но если окажешь мне услугу, я заплачу золотом. — Вытащив из кошеля монету, я показал ему.
Он посмотрел на монету, потом мне в глаза и снова на монету. Малец ничего не сказал, но я видел голод в его глазах.
— Знаешь, кто это? — спросил я у него, кивнув в сторону Осви.
Алдвин поглядел на Осви.
— Нет, лорд, — ответил он, снова повернувшись ко мне.
— Посмотри на него внимательно, — велел я.
Малец нахмурился недоуменно, но покорно вытаращился на Осви, лицо которого освещало пламя костерка. Перед Алдвином был воин с аккуратно подстриженной бородкой, в дорогой кольчуге, с изукрашенным богатым шитьем и серебряными пластинами на поясе.
— Осви, скажи им, кто ты такой, — приказал я, — и кем ты был.
— Я — нортумбрийский воин, — гордо заявил Осви. — Но прежде я был таким же, как ты, малец. Я жил в этом самом подвале, воровал еду и прятался от работорговцев, как ты. Потом я встретил моего лорда, и он стал моим благодетелем.
Алдвин снова уставился на меня:
— А ты вправду лорд?
Я не удостоил его ответом.
— Алдвин, сколько тебе лет?
— Не знаю, лорд. — Он пожал плечами. — Двенадцать, может?
— Ты верховодишь этими мальчишками и девчонками?
Парень кивнул:
— Я забочусь о них.
— Жесток ли ты? — осведомился я.
— Жесток? — Он наморщил лоб.
— Жесток ли ты? — повторил я.
Не в силах сообразить, что от него требуется, мальчишка покосился на своих товарищей. За него ответила одна из девочек.
— Господин, он может сделать нам больно, — сказала она, — но только если мы что-то натворим.
— Послужите мне — я для всех вас стану благодетелем, — пообещал я. — Да, Алдвин, я лорд. Великий лорд. У меня есть земли, есть корабли, есть люди. И придет час, когда я изгоню врагов из этого города. Кровь их побежит по улицам, собаки пожрут их плоть, а птицы будут пировать их глазами.
— Да, господин, — прошептал он.
А я надеялся, что сказал ему правду.

«Сперхафок» исчез. Каменная пристань была пуста, трупов на террасе не валялось.
Вести мне доставили мои новые войска, точнее, Алдвин и его младший брат выступили в роли разведчиков и вернулись назад, гордые успешно выполненным заданием. Отец Ода предостерегал, чтобы я не нанимал их: искушение предать нас будет для них слишком велико. Только я прочитал голод в юных глазах Алдвина. Голод этот порождали не склонность к предательству и не алчность, но стремление быть востребованным, оцененным. Мальчишки вернулись.
— Там были солдаты! — возбужденно доложил Алдвин.
— Что было нарисовано у них на щитах?
— Птица.
Эти городские ребятишки не могли бы отличить ворона от моевки, но я истолковал это так, что птица, та или иная, — эмблема из Восточной Англии.
— Но трупов вы не видели?
— Ни единого, господин. И крови тоже.
Это было важное наблюдение.
— Как близко вы подкрались?
— Вошли в дом! Сказали, что мы нищие.
— И что воины?
— Один стукнул меня по голове и велел убираться.
— И вы убрались?
— Да, господин. — Он ухмыльнулся.
Я дал ему серебро и пообещал золото, если он продолжит служить мне. Значит, «Сперхафок» улизнул, и это прекрасно, но всегда существовал риск, что восточноанглийский флот ждет в море у входа в Темез, дабы доставить подкрепления в захваченный город, и этот флот мог пленить Берга и мой корабль. Я коснулся своего талисмана-молота, вознес про себя молитву богам и принялся планировать будущее, но пока видел только неотложную необходимость разжиться провизией и элем.
— Мы крадем, — ответил Алдвин, когда я осведомился, как добывает пропитание его маленькая шайка.
— На нас всех не наворуешь, — проворчал я. — Придется покупать.
— На рынках нас знают, — уныло отозвался Алдвин. — И прогонят прочь.
— К тому же лучшие рынки находятся за городскими стенами, — добавила одна из девочек. Она имела в виду саксонское поселение, раскинувшееся к западу от римских стен. Народ предпочитал селиться там, подальше от призраков Лундена.
— Что нужно? — спросил у меня отец Ода.
— Эль, хлеб, сыр, копченая рыба. Что угодно.
— Я пойду, — заявила Бенедетта.
Я покачал головой:
— Для женщины пока небезопасно высовываться. Может, завтра, когда немного поуляжется.
— В обществе священника ей ничего не будет угрожать, — возразил отец Ода.
Я посмотрел на него. Единственным источником света в подвале служила трещина в потолке, выполнявшая также роль дымохода.
— Господин, костер мы разводим только по ночам, — объяснил мне Алдвин. — И дыма пока никто не заметил.
— Отче, тебе нельзя идти, — отрезал я.
— Почему? — вскинулся священник.
— Тебя знают. Ты ведь из Восточной Англии.
— С тех пор я отрастил бороду, — спокойно возразил он. Борода была короткая, аккуратно подстриженная. — Тебе придется либо отпустить нас, либо умирать с голоду. И даже если меня поймают, что они сделают?
— Убьют, — ответил Финан.
Тень улыбки коснулась лица датчанина.
— Это лорд Утред известен как убийца священников, а не лорд Этельхельм.
— Тогда как они с тобой обойдутся? — осведомился я.
— Или отпустят, или, скорее всего, отошлют к лорду Этельхельму. Олдермен зол на меня.
— На тебя? Почему?
— Потому что я некогда служил ему, — невозмутимо ответил отец Ода. — Был у него духовником. А потом ушел.
Я удивленно воззрился на него. Во время первой нашей встречи Ода сопровождал Осферта, союзника Этельстана, а теперь вот я узнал, что он некогда состоял на службе у Этельхельма.
— Почему? — спросил Финан.
— Он потребовал, чтобы мы все присягнули на верность принцу Эльфверду, а, по совести, я не мог сделать этого. Эльфверд — жестокий, извращенный мальчишка.
— А теперь еще и король Уэссекса, — добавил Финан.
— Почему лорд Утред и находится здесь, — продолжил Ода, по-прежнему спокойно. — Вскоре убийце священников предстоит стать и убийцей королей.
Он перевел взгляд с меня на Осви.
— Ты пойдешь с нами, — сказал дан ему. — Но без кольчуги и без оружия. Я священник, леди Бенедетта будет изображать мою супругу, а ты — нашего слугу. Нам предстоит закупить еды и эля для братьев Святого Эркенвальда.
Мне было известно, что в восточной части города находится монастырь, посвященный святому Эркенвальду.
— Ты, малец, — Ода указал на Алдвина, — пойдешь за нами до городских ворот и, если караульные остановят нас, вернешься сюда с вестью. Ну а ты, лорд, — он улыбнулся мне, — снабдишь нас деньгами.
При мне всегда имелся кошель с монетами, тяжелый кошель. Я подозревал, что он изрядно полегчает, прежде чем мне удастся найти способ выбраться из Лундена. Я отсыпал отцу Оде пригоршню серебряных шиллингов. Мне не хотелось отпускать с ним Бенедетту, но Ода напомнил, что женщина и священник в паре успокоят любые подозрения.
— Лорд, они ведь будут искать воинов, а не женатую пару, — сказал он.
— Все равно для женщины это опасно, — не сдавался я.
— Разве только мужчины имеют право бороться с опасностью? — с вызовом спросила итальянка.
— Ей не причинят никакого вреда, — твердо заявил Ода. — Если кто-то обидит ее, я пригрожу ему адским пламенем и бесконечными сатанинскими пытками.
Меня всю жизнь сопровождали эти угрозы, и вопреки вере в древних богов я все равно ощущал холодок страха. Рука моя коснулась молота.
— Ладно, ступайте, — разрешил я.
Они ушли и три часа спустя благополучно вернулись с тремя мешками еды и двумя маленькими бочонками эля.
— Господин, никто за ними не следил, — заверил нас Алдвин.
— Трудностей не возникло, — с обычным своим спокойствием известил Ода. — Я переговорил с начальником караула у ворот, и он сказал, что в городе сейчас четыре сотни воинов и еще больше на подходе.
— Морем? — уточнил я, опасаясь за «Сперхафок».
— Он не сообщил. Лорда Этельхельма здесь нет, как и короля Эльфверда. Насколько ему известно, эти двое до сих пор в Винтанкестере. Командует новым гарнизоном лорд Варин.
— Которого мы видели вчера.
— Вот именно.
— Хорошо бы подышать настоящим воздухом, — с тоской промолвила Бенедетта.
Тут она определенно была права — от выгребной ямы воняло нестерпимо. Я сидел на сыром полу, прислонив голову к влажным кирпичам, и размышлял, как ярл Утред, лорд Беббанбургский, дошел до такой жизни. Беглец, прячущийся в лунденском подвале с горсткой воинов, попом, рабыней королевы и шайкой оборванных сорванцов. Я коснулся молота на груди и закрыл глаза.
— Нужно убираться из этого проклятого города, — проворчал я.
— Стены охраняются, — предупредил отец Ода.
Я открыл глаза и посмотрел на него:
— Ты сказал, что их четыреста. Маловато.
— Как? — удивилась Бенедетта.
— Стены Лундена имеют в окружности мили две, не так ли? — Я взглянул на Финана, который согласно кивнул. — И это не считая той, что выходит на реку. Четыреста человек не способны защищать стену протяженностью в две мили. Чтобы отбить атаку, потребуется две с половиной тысячи воинов.
— Но четырех сотен вполне достаточно, чтобы перекрыть ворота, — негромко заметил Финан.
— Но не речную стену. В ней слишком много брешей.
— Подкрепления уже в пути, — напомнил отец Ода. — И есть еще кое-что.
— Что?
— Никому нельзя выходить на улицу после заката, — сказал священник. — Варин разослал людей огласить этот указ. Жителям приказано оставаться в домах до рассвета.
Какое-то время все молчали. Дети грызли хлеб и сыр, которые Бенедетта раздала им.
— Нет! — строго воскликнула она, останавливая возникшую потасовку. — Ведите себя прилично! Невоспитанные дети хуже животных. Ты, мальчик. — Женщина указала на Алдвина. — У тебя есть нож, ты будешь нарезать продукты. Дели на одинаковые части, всем поровну.
— Да, госпожа, — отозвался он.
Покорность мальчишки позабавила Финана.
— Намереваешься украсть лодку? — обратился он ко мне.
— А что еще? Мы не можем перелезть через стену в крепостной ров, не можем с боем проложить себе путь через ворота, не накликав на себя конной погони. А вот с лодкой есть шанс.
— Враги захватили пристани и охраняют их, — напомнил Финан. — Они не дураки.
— Господин, на пристанях стоят воины, — вставил Алдвин.
— Я знаю, где мы можем раздобыть лодку, — заявил я и глянул на Бенедетту.
Она посмотрела на меня, и глаза ее блеснули в полумраке подвала.
— Ты думаешь про Гуннальда Гуннальдсона? — спросила итальянка.
— Ты говорила, что его пристани огорожены забором? И таким образом, отделены от прочей набережной?
— Верно, — подтвердила она. — Но вдруг они захватили и его корабли?
— Может, да, а может, нет. И я дал тебе обещание.
— Дал. — Бенедетта удостоила меня одной из редких своих улыбок.
Никто не понял, о чем мы говорили, а объяснять я не стал.
— Завтра, — объявил я. — Завтра мы уходим.
Потому что Утреду, сыну Утреда, убийце священников и будущему убийце королей, предстояло вновь поработать убийцей работорговцев.

Алдвину и его младшему брату, которого все звали Рэт, вновь выпала роль моих разведчиков. Они пропадали бо́льшую часть дня, и чем дольше мы ждали, тем тревожнее становилось у меня на душе. Я поставил двоих караулить вход в подвал, укрытый кучей мусора. В полдень я вышел к ним, чтобы спастись от удушающего запаха выгребной ямы, и обнаружил Бенедетту с одной из младших девочек.
— Ее зовут Алайна, — сообщила итальянка.
— Красивое имя, — сказал я.
— Для красивой девочки. — Бенедетта прижимала к себе малышку, у которой были черные волосы, испуганные глаза и кожа того же золотистого оттенка, как у нее самой.
На мой взгляд, ей было лет семь или восемь, и я заприметил ее еще в полумраке подвала, потому что она была одета лучше и выглядела здоровее, чем другие дети, но несчастнее: глаза у нее были красные от слез. Бенедетта погладила девчушку по голове.
— Она попала сюда чуть раньше нас, — сказала женщина.
— Вчера?
Бенедетта кивнула:
— Вчера. И мать ее такая же, как я. Из Италии. — Она обратилась к Алайне на своем родном языке, потом снова посмотрела на меня. — Рабыня.
Говорила она с укором, будто это моя вина.
— Девочка — рабыня? — уточнил я.
— Нет-нет! — Бенедетта замотала головой. — И ее мать тоже не рабыня больше. Она вышла замуж за одного из людей Мереваля. Отправилась купить еды для супруга и других часовых. И тут как раз нагрянули враги.
— Девочка была одна?
— Одна. — Итальянка чмокнула кроху в волосы. — Мать обещала быстро вернуться, но так и не пришла. Бедное дитя услышало крики и бросилось бежать прочь. Алдвин нашел ее и привел сюда.
Алайна уставилась на меня широко раскрытыми, полными страха глазами. Она видела перед собой старика с суровым, покрытым шрамами лицом, в порубленной кольчуге, с золотой цепью и двумя мечами на поясе. Я улыбнулся ей, девчушка отвела взгляд и зарылась лицом в платье Бенедетты.
— Что, если тех двух мальчишек поймали? — спросила Бенедетта.
— Они хитрые, их не поймают.
— Гуннальд не отказался бы от таких рабов. Особенно от младшего. Маленькие мальчики идут нарасхват, почти как маленькие девочки. — Женщина наклонилась и поцеловала Алайну в лобик. — Такие, как эта бедняжка. За нее дали бы хорошую цену.
— Ребята вернутся, — пообещал я и коснулся молота, за что удостоился от итальянки осуждающего взгляда.
— Думаешь? — спросила она.
— Да. — Я снова коснулся молота.
— И как ты поступишь с ними?
— В каком смысле?
— Как ты поступишь с ними?! — повторила она сердито, видимо подумав, что будто я сделал вид, что не понял ее вопроса. — Заберешь их с собой?
— Если они захотят.
— Всех?
Я пожал плечами. Я не думал всерьез над будущим этих детей.
— Наверное. Если они решат поехать.
— А если захотят, то что?
— Слуги в Беббанбурге всегда пригодятся, — объяснил я. — Девочки станут работать на кухне, в господском доме или в коровнике. Мальчики — в конюшнях или в оружейной мастерской.
— Как рабы?
Я покачал головой:
— Им будут платить. Девочки, когда вырастут, выйдут замуж, ребята станут воинами. Если не захотят, то смогут уехать. Нет, рабами они не будут.
— Ты не станешь учить их?
— Стану. Владеть оружием.
— Грамоте!
Я замялся:
— Не шибко полезный навык для большинства людей. Ты умеешь читать?
— Немного, совсем чуть-чуть. Мне это нравится.
— Тогда ты могла бы научить их той малости, какую знаешь сама.
— И Алайна сможет читать молитвы, — сказала Бенедетта.
— Я умею молиться! — заявила Алайна.
— Так ты говоришь на английском! — удивился я.
— Конечно говорит! — возмутилась Бенедетта. — Ее отец — сакс. Мы ведь разыщем ее отца и мать, да?
— Если сможем.
Но пока все, что мы могли, — это ждать возвращения Алдвина и Рэта. По крайней мере, я надеялся, что мы их дождемся. И они появились к исходу дня, съехав, гордо ухмыляясь, с кучи мусора. Я отвел их в подвал, чтобы Финан и остальные могли услышать все, что мальчишки расскажут.
— Караульных на пристанях не так много, — сообщил Алдвин. — Они расхаживают взад и вперед тремя группами. По шесть человек в каждой.
— Со щитами и копьями, — добавил Рэт.
— На большинстве щитов птицы, — продолжил Алдвин. — А у некоторых просто крест.
— Не так много людей для таких протяженных пристаней, — заметил Финан.
— Дом работорговца стоит неподалеку от моста, — продолжил Алдвин. — Пристань там есть, но мы на нее не попали.
— С какой стороны? — спросил я.
— Господин, ближе к морю, — ответил Алдвин.
— Нам не удалось пробраться на пристань, потому что там деревянная изгородь, — добавил Рэт.
— Но в ней есть пролом, — заявил Алдвин. — И у причала стоит корабль.
— Мы его разглядели через дыру, — гордо вторил Рэт, которому, по моим прикидкам, было лет семь или восемь.
— Большой? — осведомился я.
— Пролом здоровенный! — Рэт развел грязные ручонки на расстояние в пару пальцев шириной.
— Корабль, — терпеливо уточнил я.
— Корабль? Большой, господин! — воскликнул Алдвин. — Длинный!
— Только один корабль?
— Только один.
— А вход со стороны улицы? — продолжил расспрашивать я.
— Там, господин, большие ворота. Большущие! И внутри воины с копьями.
— Вы заглядывали через ворота?
— Мы дождались, когда они открылись и из них вышли люди. И мы заметили стражников.
— Здоровенные такие стражники! — Глаза у Рэта округлились. — Трое.
— Господин, трое часовых — это пустяк, — вставил Беорнот.
— Но если будем ломать большие ворота, шум привлечет остальных, — проворчал я. — Дом недалеко от моста, а ублюдков там пропасть.
— Можно украсть и другой корабль, — предложил Финан.
— В других кораблях мы не видели весел, — уточнил Алдвин.
— Весла обычно лежат между банками для гребцов, — объяснил я.
Алдвин кивнул:
— Там ты и учил нас смотреть, но мы их нигде не увидели.
Это означало, что восточные англы отобрали все весла, чтобы помешать возможным беглецам.
— Только на корабле работорговцев, — добавил Алдвин.
— На нем были весла?
— Вроде да, господин. — Уверенности в голосе у него не было.
— Такие штуки, похожие на тонкие бревна, — пришел на помощь Рэт. — Я их видел!
— Нам нужны весла, — проговорил я, гадая, сумеет ли мой малочисленный отряд увести большой корабль вниз по реке. — А парус был?
— Навернутый на жердь, господин, как ты и говорил. — Алдвин имел в виду рей.
Это хорошо, но, если боги не смилостивятся и не пошлют западный ветер, нас ждет тяжелое испытание — вести украденный корабль вниз по течению под парусом. Весла были необходимы, и мне пришлось положиться на доклад мальчугана, не вполне уверенного в том, что он видел.
— Оставаться здесь нам нельзя, — сказал я.
Никто не возразил. Восточные англы не смогут навсегда запереть город. Купеческие корабли будут прибывать, другие пожелают отплыть, и Этельхельму ни к чему упускать богатые пошлины, которые он сможет с них взять. Это означало, что если мы выждем еще какое-то время, то получим шанс улизнуть на одном из таких судов. И все же мысли мои возвращались к Гуннальду-работорговцу. Играло ли тут роль обещание, данное Бенедетте? Я посмотрел на ее серьезное тонкое лицо; как раз в этот миг она глянула на меня, и глаза наши встретились. Выражение ее не изменилось, и с губ не сорвалось ни слова.
— Выбора у нас нет, — изрек я. — Мы уходим сегодня.
— Лорд Варин запретил жителям выходить на улицу по ночам, — напомнил отец Ода.
— Мы уходим сегодня, — твердо повторил я. — Перед самым рассветом.
— Ребята, острите мечи! — вполголоса воскликнул Финан.
Я сказал, что выбора у нас не было, но, конечно, покривил душой. Жизнь, проведенная в боях, научила меня, что, ввязавшись в необдуманную битву, ты делаешь шаг навстречу поражению. Иногда битвы начинаются случайно, но большинство планируются заранее. Все легко может пойти наперекосяк — даже самый лучший план способен разбиться о план врага. Но хороший полководец старается тщательно разведать противника, выяснить о нем все. Мне же приходилось полагаться на доклад двух мальцов. Они видели корабль, нечто, что приняли за весла, и трех стражников. Беорнот сказал правду: трое часовых — это пустяк, но, пока мы вломимся на двор работорговца и справимся с охраной, на шум сбежится весь гарнизон моста. Тут еще и запрет Варина выходить на улицу по ночам. Так что для начала нам предстояло незамеченными добраться до усадьбы Гуннальда, а потом потихоньку проникнуть на двор и увести корабль. Казалось, выбор был, и разумный человек выждал бы, пока город вернется к привычной рутине, народ будет свободно расхаживать по ночам, а стража на пристанях утратит бдительность.
Вот только сможем ли мы ждать? Один лишь смрад от выгребной ямы — достаточная причина уйти поскорее. Варин взял город, но еще не обыскал его от и до, поэтому над нами всегда будет висеть опасность, что он пошлет людей обшаривать все руины и подвалы в поисках врагов, уцелевших во время захвата. Скоро, когда подойдут подкрепления из Восточной Англии и Уэссекса, в его распоряжении окажется достаточно много воинов.
— У стражников, патрулирующих улицы, есть щиты? — спросил я.
— У караульных на пристани есть, — подтвердил Алдвин. — Но они их с собой не таскают.
— Щиты сложены в кучу?
— Да, господин.
— А у патрулирующих улицы воинов щитов не было, — вставил отец Ода.
— А у часовых у городских ворот — были, — добавила Бенедетта.
Выглядело вполне логично. Окованный железом щит из ивовых досок — штука тяжелая. Дозорные на беббанбургских стенах не носили щитов, но они всегда находились поблизости. Щит — последнее, что воин берет перед боем, и первое, от чего избавляется после. Людям, патрулирующим улицы, приходится иметь дело с горожанами, а не с облаченным в доспехи противником, поэтому щиты для них только обуза.
— И у нас щитов нет, — криво усмехнувшись, заметил Финан.
— Так что, разгуливая по улицам без них, мы не вызовем подозрений, — сказал я. — Зато у нас есть дети.
На удар сердца Алдвин так скривился, будто хотел возразить, что он уже не ребенок, но потом любопытство пересилило.
— Дети, господин?
— Дети, — мрачно подтвердил я, — и я намерен продать бо́льшую часть вашей шайки. Сегодня.

Мы ждали до тех самых пор, пока ночь не подошла к исходу, а первые признаки рассвета уже обозначились на востоке; ждали той поры, когда вынужденные бдить всю ночь люди устают и думают только о близком отдыхе.
Тогда мы выступили. Мы не крались тайком через город, перебегая от дома к дому, а открыто шли по главной улице к мосту. Шли с мечами наголо, в кольчугах и шлемах. Мы, восемь воинов, окружали стайку детей. Юнцы возбужденно щебетали, зная, что их ждет приключение, но я велел им принять несчастный вид.
— Вы пленники! — рявкнул я. — Вас ведут на продажу!
Бенедетта шла с ними, спрятав лицо под темным капюшоном, а отец Ода занял место рядом со мной, в длинной рясе и с серебряным крестом, на котором играл свет мерцающих факелов. Впереди, на северном конце моста, горела жаровня. Когда мы подошли ближе, навстречу нам вышли двое.
— Кто такие? — осведомился один из них.
— Люди лорда Варина, — ответил отец Ода, и датский акцент делал его ложь более убедительной.
— Отче, куда идете? — спросил стражник.
— Идем туда, — сообщил священник, указав на улицу, уходящую на восток, за пристанями и складами.
— Ведем на продажу этих мелких ублюдков, — пояснил я.
— Это настоящая саранча! — добавил Ода, отвесив Алдвину оплеуху. — Их поймали на краже из дворцовых кладовых.
— Продаете, значит? — Стражник хмыкнул. — Так им и надо!
Мы пожелали им всего хорошего и свернули на улицу.
— Не те ворота, — прошептал Алдвин. — Следующие.
Усадьба работорговца Гуннальда находилась в опасной близости от моста, где у жаровни несли караул с десяток воинов. Дело нам следовало закончить тихо, хотя начали мы довольно шумно, когда я застучал в ворота рукоятью Вздоха Змея. Никто не отозвался. Я ударил снова и продолжал молотить до тех пор, пока не открылось окошечко, в котором появилось лицо.
— Чего надо? — буркнул привратник.
— Лорд Варин шлет вам товар.
— Что за лорд Варин?
— Начальник в городе. Отпирай ворота.
— Господи Исусе, — проворчал наш собеседник. Я заметил, как блеснул его единственный глаз, пока он смотрел на улицу, разглядывая воинов и детей. — А обождать нельзя?
— Так вам нужны мелкие ублюдки или нет?
— А девочки есть?
— Три, в самом соку.
— Погодите-ка.
Окошко закрылось. Мы ждали. Я предположил, что привратник пошел будить хозяина или надсмотрщика. Серый волчий рассвет занимался на востоке, небо становилось ярче, окрашивая края высоко летящих облаков серебристым светом. Ниже по улице открылась дверь, появилась женщина с бадьей — видимо, собралась за водой. Она с тревогой посмотрела на моих воинов и юркнула обратно в дом.
Окошко снова открылось. Света хватало, чтобы различить бородатое лицо. Человек смотрел на нас и молчал.
— Лорд Варин не любит ждать, — заявил я.
Неизвестный буркнул что-то, окошко закрылось, потом послышался звук отпираемых засовов, и две тяжелые створки разошлись, заскрежетав по мостовой, сохранившейся, похоже, тут с тех самых пор, как римляне сделали здесь двор.
— Заводите их, — заявил бородач.
— Пошли! — прикрикнул я на детей.
Во дворе стояли трое мужчин, все без кольчуг, но в толстых кожаных куртках, поверх которых висели короткие мечи в простых деревянных ножнах. Один, высокий с длинными патлами, обернул вокруг пояса хлыст. Это он открыл ворота и теперь смотрел на детей.
— Жалкая шайка, — произнес он, сплюнув на мостовую.
— Их поймали за кражей из дворцовых кладовых, — повторил я.
— Вороватые мелкие мерзавцы. За таких много не выручишь.
— Доброе расположение лорда Варина вам не помешает, — намекнул я.
Высокий усмехнулся.
— Заприте ворота! — приказал он товарищам.
Створки со скрипом закрылись, двое помощников опустили брус на скобы.
— Встаньте в ряд! — скомандовал он детям.
Те покорно выстроились в неровную шеренгу. Вид у них был испуганный. Хотя они и знали, что это все притворство, но длинноволосый со своим свернутым хлыстом внушал страх. Он принялся осматривать детишек и повернул к себе лицо Алдвина, чтобы поглядеть поближе.
— Мне никто из этих людей не знаком, — прошептала стоявшая рядом со мной Бенедетта.
— Их откармливать надо, — заявил длинный, потом остановился напротив Алайны. Он приподнял ей подбородок и ухмыльнулся. — Хорошенькая!
Я почувствовал, как Бенедетта напряглась, но промолчала.
— Красотка, — продолжил мужчина и положил руку на ворот платья Алайны, как если бы собирался сорвать его.
— Она пока не твоя, — прорычал я.
Длинный посмотрел на меня, удивившись отпору.
— Что-то не так с сучкой? — спросил он. — В струпьях, видать?
— Не тронь ее! — вскрикнули мы с отцом Одой одновременно.
Человек отдернул руку, но насупился.
— Если она чистая, — проворчал он, — то может пойти за какую-то цену. Но не этот мелкий ублюдок. — Он перешел к Рэту.
Я оглядел двор. Напротив ворот высилось здание, размерами не уступавшее иному господскому дому. Нижний этаж из больших блоков отесанного камня, а верхний — из просмоленных бревен. Дверь только одна, а единственное окно представляло собой маленькое, закрытое ставнями отверстие в расположенном на огромной высоте пугающе черном фронтоне. Справа — строение поменьше, которое, судя по валявшемуся на дворе лошадиному помету, служило конюшней. Дверь в него тоже была закрыта.
— Сколько тут народу обычно? — тихонько спросил я у Бенедетты.
— Человек десять-двенадцать, — прошептала она в ответ, но дело было лет двадцать назад, и в ее голосе не ощущалось уверенности.
Я пытался понять, каким образом Гуннальд Гуннальдсон, если он еще жив, обеспечивает свой корабль командой, ведь если Алдвин прав, на судне были банки по меньшей мере на двадцать гребцов. Возможно, нанимает людей для каждого плавания или, что более вероятно, использует рабов. Мы с Финаном были некогда гребцами именно на таком корабле: нас приковали к скамье и полосовали плетью.
Остальные два охранника стояли теперь со скучающим видом у двери в большое здание. Один зевнул. Я прошелся вдоль линии детей, по-прежнему держа Вздох Змея в руке.
— Вот за эту дадут хорошую цену, — заявил я, остановившись напротив высокой худой девчушки, спутанные каштановые волосы которой обрамляли усыпанное веснушками личико. — Если ее отмыть, будет симпатичная.
— Дай-ка взгляну.
Патлатый подошел ко мне, я вскинул Вздох Змея, воткнул ему в горло и продолжал давить, пока кровь не окрасила серый рассвет. Один из младших детей вскрикнул в испуге, но Алдвин зажал ему рот, и мальчуган смотрел округлившимися глазами, как умирающий валится на спину, хватаясь руками за перерезавший ему дыхательное горло клинок. Потом длинный испражнился, испортив утренний воздух. Он грузно упал на залитые алым камни, я повел мечом налево и направо, расширяя жуткий разрез, потом нажал снова, пока лезвие не уперлось в хребет. Кровь все еще била струями, но каждая новая струя становилась слабее, булькающие звуки затихали с очередным судорожным вдохом, и ко времени, когда раненый перестал дергаться, мои люди уже пересекли двор, убив одного охранника и пленив второго. Нам удалось прикончить двоих и взять третьего почти без шума, но тут некоторые из маленьких детей расплакались.
— Цыц! — рявкнул я на них.
Они в ужасе замолчали. Я обернулся, уловив некое движение, и подумал, не приоткрылся ли немного ставень на окошке? Или так было и прежде? Потом с высокого фронтона взмыл стервятник и полетел на запад. Может, именно движение птицы я и заметил? Это знак? Алайна подбежала и зарылась в юбки Бенедетты. Я выдернул Вздох Змея из раны и обтер острие об куртку убитого. Алдвин улыбнулся мне, завороженный смертью, но улыбка исчезла, стоило ему увидеть мое сердитое лицо, забрызганное кровью.
— Финан! — позвал я и указал на амбар.
Он взял двоих, распахнул дверь и ворвался внутрь.
— Конюшня, — доложил он мгновение спустя. — Две лошади, больше ничего.
— Заведи туда детей, — скомандовал я Бенедетте. — Заприте дверь, ждите, пока я не пришлю за вами.
— Не забудь про свое обещание, — сказала она.
— Обещание?
— Дать мне убить Гуннальда!
Я подвел ее к конюшне.
— Я не забыл.
— Позаботься, чтобы он был жив, когда ты пошлешь за мной, — со злобой проговорила женщина.
Я поднял взгляд. Ночь таяла, небо окрасилось в темно-синий цвет, не было видно ни облачка.
Потом подали голос собаки.

Глава 7

Итак, нас все-таки услышали. Плач перепуганных детей разбудил людей Гуннальда в доме, они спустили собак, и те теперь заливались отчаянным лаем. Я слышал топот, отрывистые команды, вопль сопротивляющейся женщины. Взятого нами пленника прижали к стене рядом с дверью, Видарр приставил ему меч к горлу.
— Сколько людей внутри? — резко спросил я у него.
— Девять! — проговорил он сдавленно из-за клинка.
Его уже разоружили. Я с силой врезал ему промеж ног, он скорчился и взвизгнул, когда лезвие Видарра слегка рассекло ему подбородок.
— Оставайся тут! — рявкнул я. — Финан!
— Господин? — отозвался тот из дверей конюшни.
— Еще девять человек, — сказал я, махнув ему.
— И собаки, — сухо добавил он.
Я слышал, как когти яростно скребут дверь с обратной стороны.
Дверь забаррикадировали. Я поднял тяжелую щеколду и попытался тянуть и толкать, но без толку. А теперь, подумалось мне, оставшиеся в доме пошлют за помощью к восточным англам на мосту. Я выругался.
И тут дверь распахнулась. Похоже, на нас решили спустить собак.
Вылетели две псины, обе здоровенные, черные, с огромными пастями, желтыми зубами и косматые. Они бросились на нас. Первая попыталась вгрызться мне в живот, но вместо плоти куснула кольчугу. Вздох Змея взлетел и упал, Видарр ударил слева. Перешагивая через умирающую животину, я заметил, что Финан управился со второй. Мы оба ворвались в дом. Внутри было темно. Копье пролетело слева от меня и воткнулось в дверной косяк. Послышались вопли.
Защитники дома спустили собак, а боевые псы — страшные звери. Они нападают свирепо, словно не ведая страха, и, хотя их не так уж трудно убить, атака вынуждает нарушить строй. Поэтому главное в применении боевых собак — это подкрепить их нападение своим. Дай псам отвлечь врага и, пока тот обороняется от клыков и когтей, бей его мечами и копьями.
Однако защитники дома решили, что собаки сделают всю работу за них, и, вместо того чтобы атаковать нас, просто выстроились в шеренгу. Где-то справа кричали женщины, но было не до них: мне противостояли защитники — люди с маленькими щитами и длинными мечами. Сосчитать их я не мог, было слишком темно, поэтому просто бросился вперед с кличем «Беббанбург!».
Я учу молодых воинов, что осторожность на войне — добродетель. Всегда существует искушение ринуться в атаку сломя голову, врезаться с ревом во вражескую «стену щитов» в надежде, что ее удастся проломить за счет одних только натиска и ярости. Искушение это проистекает из страха, а подчас лучший способ преодолеть страх — это издать боевой клич, напасть и убивать. Но и противник, скорее всего, руководствуется тем же порывом и тем же страхом. Он тоже кинется убивать. Дай мне выбор, я предпочту отражать атаку обезумевших от страха воинов, чем атаковать сам. Люди, охваченные яростью, повинующиеся безрассудному порыву, будут сражаться как волки, однако умелое обращение с мечом и дисциплина почти всегда берут над ними верх.
Тем не менее я сам, горланя боевой клич, устремился на группу вооруженных людей. Они не построили «стену щитов» — щиты у них были слишком маленькие и предназначались лишь для защиты от ударов, но образовали «стену мечей». Охранникам работорговца платили за поддержание порядка, запугивание, охаживание плетьми спин беззащитных невольников, в их обязанности не входило биться против нортумбрийских воинов. Кое-кому из них, уверен, доводилось сражаться в «стене щитов». Они знали свое ремесло, убивали и оставались в живых, но едва ли обладали опытом, имевшимся у моих людей. Давненько эти парни не проводили по многу часов в упражнениях с тяжелым мечом и щитом, потому как врагами их были невооруженные рабы, зачастую женщины и дети. Худшее, с чем им приходилось сталкиваться, — это со взбесившимся невольником, которого не составляло труда избить дубинкой до бесчувствия. А теперь против них выступали воины — мои воины.
Финан был рядом, выкрикивая что-то на родном языке, а Беорнот находился слева. «Беббанбург!» — проревел я опять. Клич явно ни о чем не говорил защитникам, но они видели перед собой воинов в доспехах и шлемах, бесстрашных в битве, жаждущих их смерти. Воинов, жаждущих убивать.
Я налетел на воина с меня ростом, со всклокоченной черной бородой и в кожаной куртке. Меч он выставил как копье. Видя, как мы приближаемся, противник отступил, но меч продолжал держать прямо перед собой. Надеялся, что я сам нанижусь на него? Вместо этого я отвел клинок левой рукой и, уловив его зловонное дыхание, погрузил Вздох Змея ему в брюхо. Я опрокинул здоровяка на стоящего позади противника. Воин справа от меня вскрикнул, потому что Финан полоснул его по глазам. Беорнот рядом размахивал окровавленным мечом, и я принял вправо, извлекая клинок из упавшего. При этом врезался в другого врага. У того был сакс, удар которого остановила моя кольчуга. Он надавил, но шагнул в ужасе назад, и укол его лишился силы. Наемник захныкал, замотал головой, видимо желая сдаться, но я ударил его в лицо одетой в шлем головой. Хныканье перешло в стон, потом глаза его распахнулись — это клинок Беорнота вошел ему между ребрами. Это были глаза человека, погружающегося в пучину ада. Он упал. Я сделал еще один шаг и оказался в тылу у нестройной линии врагов. Передо мной была открытая дверь. За ней на сверкающей под солнцем воде стоял так нужный нам корабль. Я развернулся, продолжая кричать, протащил голодное лезвие Вздоха Змея по шее одного из охранников, и враги вдруг закончились. Остались только люди, взывающие к милосердию, корчащиеся в агонии и умирающие, а еще — кровь на каменных плитах. Какой-то грузный человек мчался в панике по лестнице, построенной близ клетки для женщин.
Мы — воины.
— Гербрухт!
— Господин?
— Приведи Бенедетту и детей.
Нам противостояли девять человек, я их пересчитал. Пятеро умерли или умирали, трое стояли на коленях, один убежал наверх. С одной стороны за железными прутьями решетки ревели от страха женщины, с другой — толпились в тени мужчины.
— Беорнот! — Я указал на троих коленопреклоненных. — Добавь к этим урода, которого мы схватили во дворе, сними со всех кольчуги, запри их и узнай, согласен ли кто из рабов поработать гребцом!
Человека, убежавшего по лестнице, я видел лишь мельком: крупный, но не такой, как Беорнот или Фолькбальд — оба высокие и мускулистые, — а именно толстый. Он в панике лез вверх по ступеням, громко топая. Сжав Вздох Змея, я последовал за ним.
Видимо, лестница осталась от римской постройки — нижние ступеньки были каменные, а выше них шел пролет из недавно сделанных деревянных. Они вели к площадке, над которой порхала потревоженная пыль. Поднимался я медленно. С верхнего этажа не доносилось ни звука. Я предположил, что жирдяй, кто бы он ни был, поджидает меня. Подоспел Финан, и мы вдвоем стали осторожно взбираться по деревянным ступенькам, морщась при каждом скрипе.
— Один, — прошептал я.
Направо от лестничного пролета находился завешенный плотной тканью дверной проем. Я подозревал, что, стоит мне ступить на площадку, из-за шерстяного полога вылетит копье, поэтому приготовился отвести удар Вздохом Змея. Но копье не появилось. Я отдернул завесу. Раздался приглушенный вскрик. Снова послышались тяжелые шаги, намекая на то, что толстяк взбирается по другой лестнице.
— Гуннальд? — предположил Финан.
— Скорее всего, — отозвался я, не в силах больше сдерживаться.
Сделав последний шаг, я сорвал ткань с проема. Кто-то охнул, вскрикнул, и я увидел еще одну клетку, из которой округлившимися от ужаса глазами смотрели на меня три женщины. Я приложил палец к губам, и они притихли, указав взглядами еще на один пролет деревянных ступенек, ведущий к верхнему этажу.
— Гуннальд! — окликнул я.
Молчание.
— Гуннальд! Я пришел сдержать слово! — Я побежал по лестнице, нарочито громко топая ногами. — Гуннальд, ты меня слышишь?
Ответа по-прежнему не было, только шорох где-то глубоко на чердаке, под самой крышей. Свет едва проникал, но, взобравшись туда, я различил в дальнем углу толстяка. В руке он сжимал меч. Его била крупная дрожь. Мне редко доводилось видеть настолько перетрусившего человека.
Финан прошел мимо меня и толкнул маленький ставень, замеченный мною со двора. Стало светлее, и я разглядел тяжелые дощатые сундуки и прочную деревянную кровать с ворохом шкур, в которых пряталась девица. Она испуганно поглядывала на нас.
— Гуннальд? — спросил я у толстяка. — Гуннальд Гуннальдсон?
— Да, — произнес тот почти шепотом.
— Брось меч, — велел я. — Если только ты не хочешь со мной сразиться.
Он затряс головой, но продолжал сжимать оружие.
— Мое имя Утред, сын Утреда, лорд Беббанбургский, — назвался я.
Пальцы разжались, и меч загремел по деревянному полу. Гуннальд последовал за ним, упал на колени и протянул ко мне сцепленные руки:
— Лорд!
На чердаке было и второе закрытое окно, оно выходило на реку. Я прошел мимо коленопреклоненного толстяка и толкнул ставень, чтобы впустить в комнату больше света.
— Не люблю работорговцев, — спокойно объявил я, вернувшись к Гуннальду.
— Многие не любят, — прошептал он.
— Это невольница? — спросил я, указав Вздохом Змея на девушку на ложе.
— Да, лорд. — Шепот Гуннальда был едва уловим.
— Отныне нет.
Гуннальд промолчал. Его все еще трясло. Я заметил на полу женское платье или накидку, настоящую дерюгу. Подцепив ее окровавленным острием Вздоха Змея, я бросил одежду девушке.
— Помнишь работорговца по имени Хальфдан? — спросил я у Гуннальда.
Тот растерялся, явно удивленный вопросом. Лицо у него было круглое, глазки маленькие, а бороденка слишком жидкая, чтобы спрятать жирные подбородки. На голове расползалась плешь. Был он в кольчуге, но маловатой по размеру, поэтому ему пришлось разрезать ее по бокам, чтобы впихнуть живот. Толстый живот.
— Финан, не часто нам приходится встречать таких толстяков, правда? — обратился я к другу.
— Бывали монахи, — отозвался тот. — Ну и пара епископов.
— Нужно очень много есть, чтобы отрастить такое брюхо, — сказал я Гуннальду. — Рабы-то у тебя все тощие.
— Лорд, я хорошо их кормлю, — пролепетал он.
— Неужто? — спросил я с показным удивлением.
— Мясом, лорд. Они едят мясо.
— Хочешь меня убедить, что хорошо обращаешься со своими рабами? — осведомился я, присев перед ним на корточки и уткнув острие Вздоха Змея в пол прямо перед его коленями. Работорговец неотрывно смотрел на меч. — Ну, отвечай!
— Лорд, довольный раб — здоровый раб, — не без труда выдавил Гуннальд, глядя на клинок с засыхающей на нем кровавой коркой.
— Так ты хорошо с ними обращаешься?
— Да, лорд.
— И эта девчонка не по принуждению оказалась в твоей постели?
— Нет, лорд. — Снова его шепот стал едва различим.
— Гуннальд, наверное, ты сочтешь меня чудаком, — сказал я, распрямившись, — но мне не нравится, когда женщин бьют или насилуют. Тебе это кажется странным?
Он только посмотрел на меня, потом снова опустил глаза.
— Хальфдан плохо обходился с женщинами, — продолжил я. — Так ты помнишь Хальфдана?
— Да, лорд, — раздался шепот.
— Расскажи мне о нем.
— Рассказать?
— Ну да, — подбодрил его я.
Ему усилием воли удалось снова посмотреть на меня.
— У него была усадьба на другой стороне моста, — сообщил Гуннальд. — Он вел дела с моим отцом.
— Он ведь умер?
— Хальфдан?
— Да.
— Умер, лорд. Его убили.
— Убили? — Я притворился удивленным. — Кто же его убил?
— Никто не знает.
Я снова присел на корточки и прошептал:
— Моих рук дело, Гуннальд. Это я его убил.
Единственным ответом стал всхлип. На лестнице послышались шаги, обернувшись, я увидел, как отец Ода, Видарр Лейфсон и Бенедетта влезают на чердак. Лицо Бенедетты пряталось под капюшоном. Очередной всхлип заставил меня снова посмотреть на Гуннальда. Его трясло, и вовсе не от холода.
— Ты, лорд?
— Я убил Хальфдана. Он тоже был жирным.
То убийство произошло много лет назад в расположенной близ реки усадьбе вроде этой. Хальфдан решил, что я пришел покупать рабов, и рассыпался в любезностях. До сих пор помню его лысую башку, длинную, до пояса, бороду, лживую улыбку и раздутое брюхо. Финан был рядом со мной в тот день, и мы оба вспоминали про месяцы, которые провели в рабстве, прикованные к банке невольничьего судна, исхлестанные ледяными волнами. Жизнь в нас поддерживала только надежда на месть. Мы видели, как наших товарищей-гребцов засекали до смерти, слышали рыдания женщин, наблюдали, как плачущих детей волокут в дом нашего хозяина. Не во всех этих мерзостях виноват был Хальфдан, но заплатить за все пришлось ему. Финан подрубил ему поджилки, а я перерезал горло. В тот день мы освободили Мехрасу, смуглую девушку родом из земель за Средиземным морем. Она вышла за отца Кутберта и живет теперь в Беббанбурге. Wyrd bið ful ãræd.
— Хальфдану нравилось насиловать рабынь, — сказал я, по-прежнему сидя рядом с дрожащим Гуннальдом. — А тебе это тоже по вкусу?
Перепуганный насмерть Гуннальд смекнул, что я питаю непонятное отвращение к работорговцам, насилующим свое имущество.
— Нет, лорд, — соврал он.
— Не слышу, — сказал я, поднимаясь и на этот раз прихватив брошенный им меч.
— Нет, лорд!
— Так ты хорошо обращаешься со своими рабами?
— Да, лорд! Хорошо, лорд! — Теперь он почти кричал.
— Рад это слышать, — заметил я, сунул меч Гуннальда Финану, потом вытащил Осиное Жало и протянул его эфесом вперед Бенедетте. — Так будет проще, — объяснил я ей.
— Спасибо, — пробормотала женщина.
Отец Ода явно хотел возразить, но посмотрел на мое лицо и передумал.
— И последнее, — проговорил я и повернулся к коленопреклоненному Гуннальду.
Я встал у него за спиной и стащил его драную кольчугу, так что он остался только в тонком шерстяном балахоне. Когда я закончил и Гуннальд снова смог видеть, он охнул, потому как Бенедетта откинула капюшон. Работорговец пролепетал что-то, но лепет перешел в стон, стоило ему прочитать ненависть на ее лице и увидеть клинок в руке.
— Как понимаю, представлять вас друг другу нет нужды, — заметил я.
Губы Гуннальда шевелились, произнося что-то, а может, просто тряслись — с них не слетало ни звука. Бенедетта повернула меч так, что попадающий на чердак слабый свет блеснул на лезвии.
— Лорд, нет! — перепуганно выдавил Гуннальд и стал отползать.
Я сильно пнул его, он затих, потом снова застонал, когда мочевой пузырь опорожнился.
— Porco!  — бросила ему Бенедетта.
— Отец Ода спустится с нами, — объявил я. — Видарр, побудь здесь.
— Конечно, господин.
— Не вмешивайся. Только проследи, чтобы бой был честный.
— Честный бой, господин? — переспросил удивленный Видарр.
— У него есть уд, у нее меч. По мне, так на равных. — Я улыбнулся Бенедетте. — Спешить некуда. Чтобы отплыть, нам потребуется время. Финан! И ты, девчонка! — Я посмотрел на постель. — Оделась? — (Она кивнула.) — Тогда пошли!
На гвозде, вбитом в стойку перил лестницы, висел свернутый кольцами кнут из плетеной кожи. Взяв его, я заметил, что конец покрыт коркой высохшей крови. Я швырнул кнут Видарру, потом пошел по ступенькам вниз, оставив на чердаке Бенедетту, Видарра и Гуннальда.
Гуннальд начал визжать еще до того, как я спустился хотя бы на один этаж.

— Церковь не одобряет рабства, — сказал мне отец Ода, когда мы достигли конца лестницы.
— И тем не менее мне известны церковники, владеющие рабами.
— Это недостойно, однако Писание этого не запрещает, — отозвался он.
— Отче, что ты хочешь сказать?
При очередном крике, более жутком, чем долетавшие, пока мы спускались, Ода поморщился.
— Хорошая работа, девочка, — пробормотал Финан.
— Месть принадлежит Богу, — заявил отец Ода. — И только Богу.
— Твоему Богу, — грубо уточнил я.
Он снова поморщился:
— В своем Послании к римлянам святой Павел говорит нам, что месть следует оставить Господу.
— Что-то Он не спешил отомстить за Бенедетту, — заметил я.
— А жирный ублюдок это заслужил, отче, — добавил Финан.
— В этом я не сомневаюсь. Но, поощряя ее, — тут Ода посмотрел на меня, — ты подтолкнул ее к свершению смертного греха.
— Ну так исповедай ее и отпусти грехи, — сухо посоветовал я.
— Она — хрупкая женщина, — продолжил Ода. — И не стоит испытывать ее хрупкость посредством поступка, отделяющего ее от милосердия Христова.
— Она сильнее, чем ты думаешь, — возразил я.
— Это женщина! — сурово изрек священник. — А женщина — сосуд немощный. Я виноват. — Тут он помедлил, охваченный волнением. — Мне следовало остановить ее. Если тот человек заслужил смерти, то принять ее он должен был от твоих рук, не от ее.
Тут дан, разумеется, был прав. Я не сомневался, что Гуннальд заслужил казнь за множество преступлений, но то, что с моего попустительства происходило на чердаке, было жестоко. Я обрек рабовладельца на долгую и мучительную смерть. Я мог свершить правосудие коротким ударом меча, как много лет назад произошло с Хальфданом, но вместо этого предпочел жестокость. Почему? Потому что я знал, что это понравится Бенедетте. До нас донесся еще один приглушенный крик.
— Не подобает тебе ставить под угрозу бессмертную душу этой женщины, — повторил отец Ода.
Говорил он пылко, и мне подумалось, что Бенедетта нравится попу-датчанину. При этой мысли я испытал укол ревности. Итальянка была прекрасна, это не подлежало сомнению, но таилось нечто темное в ее красоте, и гнев отягощал ее душу. Я почему-то решил, что Осиное Жало поможет ей избавиться от этой тени.
— Отче, помолись за нее! — отрезал я. — А мне пора посмотреть на корабль, который доставит нас домой.
Мы с Финаном вышли под лучи утреннего солнца. Вопли Гуннальда звучали глухо, самым громким звуком был крик чаек, дерущихся за тушу, засевшую на мели на противоположном берегу Темеза. Ветерок, слишком легкий, чтобы хоть как-то помочь моряку, морщил поверхность реки.
Гуннальд, покуда был жив, владел двумя пристанями. Обе окружал деревянный забор. Его корабль стоял у левой пристани: длинный, вместительный, для дальних путешествий. Выглядел он внушительно. Доски обшивки были темными, почти черными как от смолы, по ватерлинии тянулась густая борода из водорослей. Свернутый парус висел на рее, но истрепанная парусина покрылась коркой из птичьего помета. Я зашагал к пристани, потом остановился. Финан встал рядом со мной, выругался и вдруг расхохотался.
— Дойдем на нем до Беббанбурга, а? — спросил он.
В пузатом трюме судна плескалась вода. Черными доски были не оттого, что их просмолили. Они просто сгнили. Имелось и с полдюжины весел, годных только на дрова: веретена их погнулись, лопасти растрескались. Чайка заругалась на меня. Я шагнул на банку, которая пугающе затрещала, и ткнул в борт Вздохом Змея. Острие меча вошло в древесину, как если бы это была мякоть гриба. На таком корабле мы бы даже до другого берега реки не дошли, не то что до Беббанбурга.
Я захватил развалину.
Финан ухмылялся:
— Проще будет до Беббанбурга вплавь добраться!
— Можем попробовать, — отозвался я кисло. — Это моя вина. Мне следовало послать на разведку Осви, а не мальчишек.
— Полагаю, судно сидит на дне, — сказал Финан.
Я взобрался обратно на пристань и посмотрел через бесполезную посудину на соседнюю пристань, пустую.
— Бенедетта помнила, что у него два корабля.
Финан проследил за моим взглядом и пожал плечами.
— Какой прок от второго корабля, раз его здесь нет, — сказал он. Я ничего не ответил. — Быть может, он отправил его с грузом рабов во Франкию? — предположил мой друг. — Говорят, там цены выше.
Это объясняло пустую пристань.
— Сколько у нас рабов?
— С дюжину женщин, четверо детей и трое полуживых от голода молодых мужчин.
— Я ожидал большего.
— Возможно, второй корабль доставит через пару дней еще.
— Не исключено, — буркнул я.
Я поглядел за пустой причал и увидел, что четверо караульных смотрят на нас с высокого парапета моста, находящегося на расстоянии дальнего выстрела из лука от нас. Я помахал им, и после недолгого замешательства один из них помахал в ответ. Сомнительно было, что они слышали, как мы захватывали усадьбу. Хотя до них наверняка донеслись истошные крики Гуннальда, но едва ли звуки из дома работорговца могли вызвать у них подозрение.
— Так что будем делать? — осведомился Финан.
— Думать, — отрезал я, хотя на самом деле даже понятия не имел, что нам предпринять.
Мелькнула мысль, что мой отец оказался прав. Я действовал под влиянием порыва. Позволил раззадорить себя нападениями на мои корабли и под предлогом клятвы Этельстану отправился на юг убивать Этельхельма. И вот теперь «Сперхафок» ушел, а я оказался в ловушке в захваченном врагом городе.
— Подождем второй корабль, например, — предложил я. — Жаль только, что Гуннальд уже не скажет, где он.
— Можем спросить у его людей, они наверняка знают.
На пристань вышла Бенедетта; капюшон ее по-прежнему был откинут, так что длинные, пришедшие в беспорядок черные волосы блестели на солнце. Она казалась валькирией, одной из этих посланниц богов, что проводят воинов на пир в Валгалле. Лицо серьезное, серое платье заляпано кровью, а Осиное Жало до рукоятки окрасилось в багровый цвет. Я бросил быстрый взгляд на парапет моста, пытаясь понять, заметили ли караульные окровавленный клинок, но те стояли к нам спиной.
— Я его вымою, лорд, — сказала Бенедетта, показывая на меч.
— Отдай одному из мальчишек ополоснуть, — возразил я. — И скажи Алдвину, пусть очистит.
— И спасибо тебе.
Я заглянул в ее серо-зеленые глаза:
— Отец Ода утверждает, что я побудил тебя совершить грех.
— Именно за это я тебе и благодарна.
— Ты заставила ублюдка помучиться? — спросил Финан.
— Его вопли даже в аду слышно было, — отозвалась она.
— Ну, значит, ты все сделала правильно, — с одобрением проговорил ирландец.
— Я сделала то, о чем мечтала двадцать с лишним лет. Я счастлива. — Она повернулась к развалине. — Это и есть корабль?
— Нет, — ответил я.
— Вот и хорошо, — заявила она с такой серьезностью, что мы с Финаном расхохотались.
— Это не смешно, — заметил Финан.
— Ни капельки, — согласился я, продолжая покатываться от хохота.
Тут кто-то замолотил во внешние ворота. Мгновением спустя прибежал Алдвин:
— Господин! Господин! Снаружи воины! Воины!
— Помоги нам Бог, — промолвил Финан.
Без помощи свыше нам было не обойтись.

Стук возобновился. Я промчался через дом и двор и открыл окошечко в воротах. Всего двое солдат, оба в кольчугах, оба с написанной на лицах скукой, и с ними еще двое, очевидно слуги с ручной тележкой, на которой лежали два бочонка.
— Уже открываю! — крикнул я.
— Да ты не спешил! — кисло отозвался один из воинов.
Рядом встали Финан и Видарр. А недалеко на камнях валялись два трупа и две убитые собаки. Я указал на них, потом на конюшню. Финан подхватил одного покойника, Видарр другого, и они потащили их с глаз долой.
— Пошевеливайся там! — раздался возглас из-за ворот.
— Да шевелюсь я! — ответил я, откинув первый засов.
Потом с шумом бросил брус и увидел, что Видарр тащит в конюшню собак. Я поднял другой брус, потянул время до тех пор, пока Финан не запер конюшню, потом открыл ворота.
Один из тех двоих, кого я определил как слуг, отступил на шаг, явно удивленный моим появлением.
— Кто ты такой? — спросил он.
— А ты кто такой? — резко парировал я.
— Я помощник управляющего из дворца, — нервно ответил слуга. — Доставляю припасы, ясное дело. А где Эльфрин?
— Захворал, — выпалил я, сообразив вдруг, что у меня на самом виду висит амулет в виде молота.
Мой собеседник тоже его заметил и настороженно посмотрел мне в глаза:
— Захворал?
— Лихорадка.
— Бо́льшая часть парней исходит на пот, как свиньи, — подыграл Финан. — И рабов тоже. Пара уже протянула ноги.
Помощник управляющего сделал еще шаг назад, как и двое солдат. Эти облаченные в кольчуги ребята выглядели сильными и уверенными в себе, но даже самые уверенные воины, пережившие ад «стены щитов», опасаются чумы. Финан тоже ее боялся и, явно припомнив слухи о моровом поветрии на севере, осенил себя крестом.
— Вас лорд Варин послал? — спросил я.
— Ясное дело, — отозвался помощник управляющего. — В последние две недели мы никого послать не могли — люди Мальчика-Красавчика заправляли в городе, но теперь дела снова пришли в норму.
— Бога ради, поторопись, — проворчал один из воинов.
— Так это Гуннальд вас нанял? — поинтересовался у меня помощник управляющего.
Я махнул в сторону дома:
— Иди и спроси у него.
— У него, правда, тоже горячка, — добавил Финан. — Сохрани его, Господи.
— Четыре шиллинга. — Посланец из дворца явно заскучал. Он кивнул на тележку. — Просто заплати и забирай бочонки.
— А мне казалось, что должно быть только два? — вмешался Финан. — Гуннальд толковал про два шиллинга.
Один из солдат подошел ближе.
— Четыре шиллинга, — отрезал он. — Нас двоих наняли, чтобы никто не тронул вашу чертову жратву, так что цены выросли. Четыре шиллинга.
Я залез в стремительно тощающий кошель, отдал помощнику управляющего монеты и помог Финану и Видарру перетащить бочонки во двор. От бочонков воняло.
— До следующей недели! — бросил помощник управляющего.
Он отдал каждому из солдат по шиллингу, оставил два себе, после чего все четверо пошли прочь.
Я закрыл и запер ворота.
— Интересно, что в них? — спросил я.
Финан с отвращением фыркнул. Он снял крышку с одного из бочонков. Тот на две трети был полон мутного эля. Мой друг опустил в него палец и лизнул.
— Кислый, — сказал он. — На вкус хуже, чем барсучья моча.
— А ты пробовал? — поинтересовался Видарр.
Финан даже ухом не повел, а открыл второй бочонок и отпрянул, когда по двору разлился еще более зловонный смрад.
— Иисус милосердный! И за это мы заплатили серебром?
Я подошел ближе к бочонкам и увидел, что второй наполовину набит мясом, которое я принял за свинину. Но свинина эта была перемешана с тухлым жиром и кишела червями.
— Гуннальд сказал, что кормит рабов мясом, — пробормотал я.
— А это что — кора? — Финан наклонился над бочкой и поддел кусок гнилого мяса пальцем. — Мерзавцы подмешивают в него древесную кору!
Я с шумом закрыл крышку:
— Где только они берут это дерьмо?
Ответ дал один из пленных охранников, сообщив, что Гуннальд договорился с дворцовым управляющим и тот продает ему недопитый эль и недоеденные продукты для рабов.
— Женщины готовят это, — объяснил страж.
— Больше не будут, — заявил я и велел вывалить содержимое бочонков в реку.
Пленный охранник, кроме того, поведал, что сын Гуннальда повез рабов во Франкию и что его корабль ушел три дня назад.
— Покупать невольников он тоже собирался? — спросил я.
— Нет, господин, только продавать.
Звали пленника Деогол, западный сакс, лишившийся руки в боях во время завоевания Эдуардом Восточной Англии. Он был моложе троих других пленных и старался нам угодить.
— Дома я работать не мог, — пояснил он, показывая на культю правой руки. — И Гуннальд дал мне работу. Есть-то что-то нужно.
— Так сын Гуннальда продает рабов?
— Война — плохое время для торговли, как говорят. Цены в Лундене упали, поэтому продажи лучше идут за морем. За исключением… — Деогол остановился, решив, что не стоит этого упоминать, но я заметил его взгляд, устремленный туда, где начиналась лестница.
— За исключением девушек, которые находятся наверху? — уточнил я.
— Да, господин.
— Но почему он этих не продал? На мой взгляд, за них могут дать хорошую цену.
— Это его девушки, — несчастным тоном промолвил Деогол. — Точнее, его отца, но они их делят.
— Гуннальд Гуннальдсон и его сын? — уточнил я, и Деогол просто кивнул. — Как зовут сына?
— Лифинг.
— Где его мать?
— Умерла.
— Кто гребцы у него на корабле?
— Рабы, господин.
— Сколько их?
— Всего двадцать весел, — ответил охранник. — По десять с каждого борта.
— Корабль такой маленький?
— Зато быстрый. Тот старый, — он мотнул головой в сторону развалины у пристани, — людей для него нужно вдвое больше, при этом неповоротлив был, как боров.
Итак, Гуннальд приобрел судно поменьше и полегче. Оно не требовало много гребцов и, если наш пленник не ошибается, было достаточно быстроходным, чтобы уйти от большинства фризских и датских пиратов, рыщущих по морю в поисках добычи. Этот малый корабль, может, вернется со дня на день. Но тем временем у меня на руках оказалось девятнадцать освобожденных рабов, четыре пленных охранника, дюжина детей, семеро моих дружинников, священник, Бенедетта и две лошади в конюшне. И всех нужно кормить. К счастью, в кухне обнаружились дюжина мешков с овсом, запас дров, каменный очаг с еще тлеющими углями и большой котел. Голод нам не грозил.
— Вот только мышиного дерьма тут навалом, — пробормотал Финан, зачерпнув горсть овса.
— Едали и похуже.
Бенедетта, в заляпанном кровью платье, зашла в кухню, представлявшую собой неуютный сарай близ пристани. Она привела Алайну, обняв девочку за плечи:
— Малышка проголодалась.
— Можем заварить овес, — предложил я.
— Я умею делать овсяные лепешки, — радостно заявила Алайна.
— В таком случае нам понадобится жир, — заметила Бенедетта, роясь среди ящиков и кувшинов на полке. — И немного воды. И соль, если есть. Помогите мне искать.
— Мне нравятся овсяные лепешки, — сказала девочка.
Я вопросительно посмотрел на Бенедетту, и та улыбнулась.
— С Алайной все хорошо, — промолвила итальянка. — Хорошая девочка.
— А ты найдешь мою маму? — с надеждой спросила меня Алайна.
— Конечно найдет! — ответила вместо меня Бенедетта. — Лорд Утред все может!
Лорду Утреду, подумалось мне, понадобится чудо, чтобы разыскать мать этого ребенка, не говоря уж о способе сбежать из Лундена. Но пока все, что мне оставалось делать, — это ждать возвращения невольничьего судна. Я велел стащить мертвые тела на пристань и свалить у западной стены, где их не могли увидеть караульные с моста. После наступления темноты трупы можно будет сбросить в реку. Жирную окровавленную тушу Гуннальда стянули с лестницы, его лишенная глаз голова с глухим стуком ударялась о каждую ступеньку. Обыскав чердак, я нашел крепкий сундучок, полный денег. Были тут уэссекские и мерсийские шиллинги, датское рубленое серебро, нортумбрийское золото, а помимо этого, фризские, франкские и другие чужеземные монеты, некоторые с надписями на совершенно незнакомых мне языках.
— Они из Африки, — пояснила Бенедетта, вертя в пальцах увесистый серебряный кружок. — Сарацинские монеты. Такие в ходу у нас в Лупиэ. — Она вернула монету к остальным. — Мы в безопасности здесь? — спросила итальянка.
— Думаю, да, — ответил я, стараясь ее успокоить и надеясь, что говорю правду. — Восточные англы полагают, что мы все сбежали на «Сперхафоке». Искать нас не будут.
— А «Сперхафок»… — Она с запинкой произнесла непривычное название. — Где он?
— Уже подходит к дому, надеюсь.
— И твои люди вышлют помощь?
— Им неизвестно даже, живы ли мы, — сказал я. — Так что, если у них есть хоть капля здравого смысла, они запрут крепостные ворота, выставят на стенах часовых и будут ждать новостей. Так бы я поступил на их месте.
— А что будем делать мы?
— Захватим второй корабль Гуннальда, — ответил я. — И пойдем домой, вслед за «Сперхафоком».
— Значит, до тех пор мы останемся здесь?
— Это лучше, чем прятаться в подвале рядом выгребной ямой.
— Господин! — окликнул меня с подножия лестницы Беорнот. — Тебе стоит это увидеть!
Я вышел на пристань и отправился за Беорнотом к западному ее краю, где нас ждал Финан. Ирландец мотнул головой, указывая вниз по течению.
— Полно ублюдков, — сказал он.
По реке поднялись четыре корабля. На вид саксонские: большие и тяжелые, все с крестами на носах. Был отлив, поэтому вода бурлила между быками моста, но ни один из кораблей не пытался пройти под ним: на всех четырех были подняты реи со свернутым парусом и ни на одном команда не собиралась убирать мачту. Корабли начали поворот к расположенным ниже моста пристаням, гребцы отчаянно орудовали веслами, преодолевая речное и отливное течение. Когда суда развернулись, я увидел, что трюмы их полны воинов и многие из них в красных плащах, обозначающих принадлежность к дружине Этельхельма.
— Подкрепление, — уныло пробормотал я.
— Полно ублюдков, — повторил Финан.
Единственным утешением, пока я наблюдал за тем, как все больше врагов прибывает в город, была мысль, что «Сперхафок» не идет с ними на буксире или на веслах. Едва ли у этих четырех тяжело нагруженных кораблей имелся шанс догнать и захватить мой корабль, но, так или иначе, это означало, что Бергу и его команде удалось проскользнуть мимо них и уйти на север. Что навело меня на размышления про Беббанбург и слухи о чуме. Коснувшись амулета в виде молота, я взмолился богам, чтобы сын мой был здоров, с пленниками ничего не случилось и чтобы Эдгифу и ее дети не заболели. Я уберег ее сыновей от ненависти Этельхельма, но не послал ли их вместо этого на мучительную смерть от моровой язвы?
— О чем думаешь? — спросил Финан, заметивший мое прикосновение к молоту.
— Что мы спрячемся здесь. Выждем, а потом отправимся домой.
Домой, с тоской подумал я. Откуда мне вовсе не следовало уезжать.

Все, что нам оставалось делать, — это ждать. Корабль под командой сына Гуннальда мог вернуться в любой момент, а значит, мне придется держать дозорных на пристани, караул у ворот во дворе и еще в доме, где в одной из клеток для рабов находились пленники. Самих невольников мы не заковывали и не запирали, но настрого запретили покидать усадьбу, так как я боялся, что кто-то из них выдаст наше здесь присутствие.
Ночью мы скинули голые трупы в реку. Отлив и течение должны были отнести их на восток, хотя я не сомневался, что покойники приткнутся к какой-нибудь илистой отмели задолго до того, как достигнут далекого моря. Никто не обратит на них внимания: этим летом, пока идет война за трон Уэссекса, трупов хватит в избытке.
Новые корабли подвозили в Лунден все больше воинов. Они доставляли подкрепления для ярла Варина, продолжавшего командовать гарнизоном от имени лорда Этельхельма. Об этом мы узнали два дня спустя, когда глашатаи раскричали по старому городу, что жителям дозволяется выходить после наступления темноты. Вопреки настоятельным предупреждениям Финана, я отправился тем вечером в большую прибрежную пивную, известную как «Таверна Вульфреда», хотя все называли ее «Мертвый дан», поскольку однажды во время отлива нашли датского воина, нанизанного на гнилую сваю старой пристани. Долгие годы рука покойника красовалась прибитой к косяку дверей в таверну, и каждый, кто входил, касался пальца. Руки давно уже не было, но грубое изображение трупа до сих пор украшало вывеску. Сопровождаемый отцом Одой и Бенедеттой, я ввалился в таверну.
Ода сам вызвался идти со мной.
— Священник вызывает уважение, а не подозрение, — заявил он. — Бенедетта тоже пойдет, под видом моей жены.
Когда он заговорил о Бенедетте как о жене, я едва не сорвался, но сумел скрыть свое раздражение.
— Для женщин там небезопасно, — заметил я.
— Но женщины постоянно ходят по улицам, — спокойно напомнил Ода.
— Бенедетте лучше остаться здесь, — упорствовал я.
— Восточные англы наверняка подозревают, что где-то в городе до сих пор прячутся беглецы, — терпеливо разъяснял Ода. — Искать будут молодых мужчин, а не священника с женой. Хочешь новостей? Тогда возьми нас с собой. Незнакомцы доверяют священнослужителям.
— А если тебя узнают?
Ода покачал головой:
— Восточную Англию я покинул безбородым юношей. Меня уже никто не помнит.
Я закутался в просторный темный плащ — нашел его при обыске чердака Гуннальда и комнаты внизу, где жил его сын. Плащ подпоясал куском веревки, потом позаимствовал у Гербрухта деревянный крест и повесил на шею. Меча я не взял, вооружился только спрятанным под одеждой ножом.
— Ты похож на монаха, — сказал Финан.
— Благослови тебя Бог, сын мой.
Мы выбрали стол в темном углу таверны. Зал был почти полон. Местные жители расположились по одну сторону широкой комнаты, по другую же устроились воины. Было их большинство, и почти все с мечами. Воины с интересом посмотрели на нас, но сразу отвернулись, едва отец Ода осенил их крестным знамением. Эти парни пришли сюда пить, а не слушать проповеди. Некоторых интересовала не только выпивка: такие влезали по деревянной лестнице в комнаты, где занимались своим ремеслом шлюхи. В спину поднимающимся летели пожелания и насмешки товарищей. Эти похабные звуки резали слух отца Оды, но он молчал.
— Те, кто всходит по лестнице, — это… — начала Бенедетта.
— Да, — отрезал отец Ода.
— Это молодые мужчины, вдали от дома, — сказал я.
Неброская девица подошла к нашему столу, и мы попросили принести эля, хлеба и сыра.
— Вульфред еще жив? — поинтересовался я у нее.
Она посмотрела на меня, но не разглядела лица под капюшоном.
— Он умер, отче, — ответила служанка, явно приняв меня за другого священника.
— Жаль, — сказал я.
Девушка пожала плечами.
— Я вам лучину принесу, — пообещала она.
Я перекрестил ее.
— Благослови тебя Бог, дитя мое, — молвил я, и Ода неодобрительно засопел.
Веселье разгоралось, и восточные англы запели. Первая песня была норманнской, плач мореходов по женам, оставленным на берегу. Но потом саксы в пивной заглушили всех старинной песней, определенно предназначавшейся для наших ушей. Отец Ода, слушая слова, насупился над своей кружкой. Когда Бенедетта, которой потребовалось больше времени, вникла в смысл, глаза ее округлились.
— Эта песня называется «Жена дубильщика», — сказал я, постукивая ладонью по столу в ритм припеву.
— Но она ведь про священника? — спросила Бенедетта. — Разве нет?
— Да, — прошипел отец Ода.
— Там про жену дубильщика и про священника, — пояснил я. — Женщина приходит на исповедь, а он говорит ей, что не понимает, в чем заключается грех, и просит показать ему.
— Проделать это с ним, то есть?
— Да, с ним.
К моему удивлению, итальянка расхохоталась.
— Мне казалось, мы сюда за новостями пришли, — буркнул отец Ода.
— Новости сами к нам придут, — ответил я.
И верно, прошло немного времени с тех пор, как хмельные воины затянули новую песню, когда один средних лет воин, с подстриженной седой бородой, взял кувшин с элем и кружку и подошел к нашему столику. На боку у него висел меч с изрядно потертой рукояткой, а легкая хромота намекала на удар копьем, полученный в «стене щитов». Он вопросительно посмотрел на отца Оду, тот согласно кивнул, и гость присел на скамью напротив меня.
— Извини, отче, за ту песню.
Ода улыбнулся:
— Сын мой, мне и раньше доводилось бывать среди вояк.
Человек, выглядевший достаточно старым, чтобы годиться Оде в отцы, поднял кружку:
— Отче, тогда за твое доброе здоровье.
— Молю Бога, чтобы оно было добрым, — осторожно ответил священник. — И за твое тоже.
— Ты дан? — уточнил наш собеседник.
— Дан, — подтвердил Ода.
— И я. Меня зовут Йорунд, — представился гость.
— А я — отец Ода. Это мои жена и дядя. — Ода перешел на датский.
— Что привело тебя в Лунден? — спросил Йорунд.
Держался он по-приятельски, недоверия в голосе не чувствовалось. И хотя я не сомневался, что восточные англы выискивают по городу врагов, но соглашался с Одой: священник и его жена не столь подозрительны. Так что, скорее всего, Йорунд просто любопытствовал.
— Ищем корабль, который перевезет нас за море, — сказал Ода.
— Едем в Рим, — вставил я, излагая заранее подготовленную историю.
— Мы паломники, — пояснил священник. — Моя жена хворает. — Он положил ладонь на руку Бенедетты. — Хотим получить благословение святейшего отца.
— Отче, сочувствую насчет супруги, — искренне заявил Йорунд, и, глядя на руку попа, я ощутил очередной приступ ревности.
Я посмотрел на Бенедетту, та — на меня. Глаза ее были печальные. На миг взгляды наши встретились.
— До Рима путь далек, — продолжил Йорунд.
— Воистину это длинное путешествие, сын мой, — ответил Ода, внезапно обеспокоившийся, потому что Бенедетта резко убрала руку. — Мы ищем корабль, который доставил бы нас во Франкию.
— Кораблей тут много, — сказал Йорунд. — Я бы не возражал, будь их поменьше.
— Почему? — удивился отец Ода.
— Так это наша работа. Обыскивать корабли, прежде чем они выйдут.
— Зачем?
— Проверяем, чтобы никто из врагов не сбежал.
— Врагов? — Священник изобразил удивление.
Йорунд сделал хороший глоток эля.
— Поговаривают, отче, что Утредэрв в Лундене. Знаешь, кто это?
— Кто ж не знает.
— Тогда ты понимаешь, что такой враг им тут не нужен. Поэтому они сказали: найдите его, сообщите нам и схватите.
— И убейте? — спросил я.
Йорунд пожал плечами:
— Кто-то убьет, но едва ли это будем мы. Да и нет его тут. Что он здесь забыл? Все это просто слухи. Грядет война, а с ней обычно приходят слухи.
— Так разве она уже не началась? — задал вопрос священник. — Я слышал, повсюду уже дерутся.
— Дерутся-то всегда, — буркнул Йорунд. — Я имею в виду настоящую войну, со «стенами щитов» и армиями. И она нам ни к чему.
— О чем ты? — сдержанно поинтересовался Ода.
— Отче, сбор урожая не так уж далеко. Не должно нас быть здесь, не сейчас. Нам дома нужно быть, острить серпы. Делать настоящую работу! Пшеница, ячмень да рожь сами собой не сожнутся!
При упоминании ячменя рука моя дернулась к молоту, но нащупала деревянный крест.
— Вас сюда призвали? — спросил я.
— Наш саксонский лорд, которому до урожая заботы нет.
— Этельхельм?
— Кёнвальд, — ответил датчанин. — Но земли свои он держит от Этельхельма. Так что ты прав: это Этельхельм призвал Кёнвальда на службу.
Йорунд подлил себе эля из кувшина.
— А Кёнвальд призвал тебя? — продолжал расспрашивать я.
— Разве у него был выбор? Урожай не урожай.
— А у тебя был? — спросил Ода.
Дан снова пожал плечами:
— Мы присягнули Кёнвальду, когда обратились в христианство. — Он помедлил, возможно, вспоминал о том, как датские поселенцы в Восточной Англии не смогли отстоять в войне право иметь своего короля. — Мы сражались против него и проиграли, но он сохранил нам жизнь, сохранил наши земли и позволяет нам процветать, так что теперь мы обязаны сражаться за него. Кто знает, вдруг до сбора урожая все еще и закончится?
— Дай Бог, — проронил Ода.
— Может, войны вовсе не будет? — предположил я.
— Когда двум королям нужен один трон? — язвительно спросил Йорунд. — Хорошие люди погибнут, только чтобы решить, какая именно венценосная задница будет согревать проклятое сиденье.
Услышав сердитые голоса, он обернулся, а раздавшийся женский крик заставил меня вздрогнуть.
— О боже, — простонал дан.
Перебранка слышалась с верхнего этажа. Кто-то взвизгнул, и тут мужчина свалился с лестницы. Это был молодой парень, который пролетел, ударяясь о ступеньки, и растянулся на полу без движения. Люди вскочили с мест, то ли чтобы помочь бедолаге, то ли чтобы возмутиться таким насилием, но вскоре словно языки проглотили.
Все стало ясно, когда кое-кто показался следом на лестнице. Здоровенный детина. Сначала мы разглядели его сапоги, затем толстые бедра. Потом, наконец, он появился целиком, и я узнал Ваормунда. С голым торсом, одежда перекинута через руку, он нес пояс с пристегнутым к нему мечом в ножнах — большой клинок для большого человека. В таверне не слышалось ни звука, кроме тяжелого топота его сапог по ступенькам. Сделав несколько шагов, верзила остановился и обвел комнату пустым взглядом. Бенедетта охнула, и я положил свою ладонь на ее, призывая к тишине.
— Отребье! — рявкнул Ваормунд на весь зал. — Мелкий датский ублюдок вздумал попользовать мою женщину. Сказал, чтобы я поспешил! Еще кто-нибудь хочет попользоваться ею?
Он выждал, но никто не издал ни звука. Вид у него был пугающий: обхват мускулистой груди, злость на лице и размеры тяжелого меча заставили всех в комнате притихнуть. Бенедетта стиснула мою руку под столом — отчаянно и крепко.
Ваормунд преодолел последние ступени, помедлил снова, посмотрел на юнца, посмевшего его оскорбить. Потом очень расчетливым движением пнул его. Пнул еще раз и еще. Мальчишка взвизгнул, и больше мы не слышали ни единого звука, кроме тех, которые производили массивные сапоги Ваормунда, сокрушающие распростертое тело.
— Восточноанглийское бабье! — презрительно фыркнул Ваормунд.
Он снова оглядел таверну в явной надежде, что кто-то еще бросит ему вызов, но никто ничего не сказал и не пошевелился. Посмотрел он и в наш угол, но увидел только две закрытые капюшонами фигуры и священника. Свет лучины был слабый, комната темная, и разглядеть нас было трудно.
— Чертово бабье эти даны, а не мужики! — Верзила все еще пытался устроить драку. Когда никто не ответил, он схватил с ближайшего стола кувшин с элем, осушил его и вышел в ночь.
Бенедетта тихонько плакала.
— Ненавижу его, — шептала она. — Ненавижу!
Я продолжал держать ее за руку под столом. Люди бросились помогать несчастному юноше, разговоры возобновились, но уже не так живо. Йорунд, вскочивший, когда мальчишку спустили с лестницы, сходил посмотреть, что случилось с пострадавшим, и вскоре вернулся.
— Бедный парень. Ребра переломаны, яйца всмятку, половина зубов выбита, и ему еще повезло сохранить глаз. — Он сел и выпил эля. — Ненавижу этого типа, — зло добавил дан.
— А кто это? — спросил я.
— Ублюдок по имени Ваормунд. Цепной пес лорда Этельхельма.
— Похоже, он не очень жалует данов, — заметил я.
— Данов! — вскинулся Йорунд. — Да он никого не жалует: ни данов, ни саксов.
— А ты? — обратился к нему отец Ода. — Прежде ты сражался против саксов, а теперь бок о бок с ними?
— Саксы и даны! — Йорунд хмыкнул. — Отче, это брак поневоле. Большинство из моих парней — саксы, но около трети даны, и мне постоянно приходится разнимать тупых ублюдков, чтобы они не покалечили друг друга. Но это ведь юнцы, что с них возьмешь?
— Так ты командир? — удивленно спросил я.
— Да.
— Дан командует саксами? — пояснил я причину своего удивления.
— Мир меняется, не так ли? — заметил Йорунд весело. — Кёнвальд мог отобрать у меня землю, но не сделал этого, и он знает, что я самый опытный из всех его воинов. — Он обвел зал взглядом. — А большинству из этих парней опыта не хватает. Им никогда не доводилось видеть настоящей войны. Бог мой, они думают, что это нечто вроде кабацкой драки, только с копьями! И все же я надеюсь вернуть их всех до единого домой, причем вскорости!
Йорунд — хороший человек, подумалось мне. Только вот судьба, эта в высшей степени капризная сука, может распорядиться так, что однажды мне с ним предстоит сойтись в «стене щитов».
— Надеюсь, ты скоро поведешь их домой и вы благополучно уберете урожай, — сказал я.
— И я молюсь о том же, — подхватил Йорунд. — И еще молюсь о том, чтобы никогда в жизни не видеть больше ни одной «стены щитов». Впрочем, если до настоящей войны дойдет, вряд ли она будет долгой.
— Почему? — спросил я.
— Потому что нам с западными саксами предстоит воевать против мерсийцев. Двое против одного, смекаешь?
— А вдруг к мерсийцам присоединятся нортумбрийцы? — лукаво предположил я.
— На юг они не сунутся, — презрительно отмахнулся Йорунд.
— Но ты ведь сам говорил про слухи, что Утред Беббанбургский уже здесь?
— Будь он здесь, привел бы с собой армию дикарей-северян, — резонно заметил дан. — К тому же на севере лютует чума. — Он перекрестился. — Поговаривают, будто весь Йорвик завален трупами.
— Йорвик?! — Мне не удалось сдержать тревогу в голосе.
— Так говорят.
По спине пробежал холодок. Рука дернулась сжать молот и снова натолкнулась на деревянный крест Гербрухта. Отец Ода заметил мой жест.
— Дай Бог, чтобы это оказался всего лишь только слух, — торопливо вставил он, потом обратился к Йорунду, явно стараясь увести разговор от ужасов моровой язвы: — Вы скоро покинете город?
— Один Бог знает, отче, — ответил дан. — А Бог мне не сказал. Будем здесь или уйдем. Быть может, тот парень из Мерсии осложнит нам жизнь, а то, глядишь, и все обойдется. Не стоит ему этого делать, если у него хоть капля ума есть. — Он разлил по нашим кружкам остатки эля. — Но хватит мне утомлять вас разговорами про войну. Не окажешь ли ты любезность, отче, дать нам благословение?
— С удовольствием, сын мой, — сказал отец Ода.
— Госпожа, надеюсь, что ты поправишься, — обратился Йорунд к Бенедетте.
Та не поняла его, потому что он говорил на датском, но любезно улыбнулась.
Йорунд призвал зал к тишине. Отец Ода благословил собравшихся и попросил своего Бога даровать мир и пощадить жизни всех, кто находится в этой таверне. Йорунд поблагодарил его, и мы вышли. Некоторое время шагали по берегу молча.
— Значит, они обыскивают все уходящие корабли, — пробормотал Ода.
— Но на пристани Гуннальда людей у них нет, — напомнил я. — Заполучим корабль и уйдем на рассвете. Отлив и крепкие весла нам в помощь. — Говорил я так, будто все это просто, но сам-то знал, как бывает, поэтому снова дернулся к молоту, но нащупал крест.
Мы прошли еще несколько шагов, потом отец Ода хмыкнул.
— Что? — спросил я.
— Дикари-северяне, — с усмешкой проговорил он.
Такая, значит, у нас репутация. Это меня порадовало. Однако эти дикари-северяне, точнее, горстка оных оказалась в ловушке, и от всей нашей дикости нет никакого проку, пока мы не найдем способа выбраться. Нам требовался корабль.
И на следующее утро он пришел.

Часть третья
Ячменное поле

Глава 8

Было позднее утро, в дозоре на западной пристани стоял Иммар. Вернее, он сидел, греясь на летнем солнышке на причале, в обществе кувшина кислого эля и пары мальчишек из сиротского племени Алдвина. Те расположились у его ног и, разинув рот, внимали небылицам, что он плел. Иммар — молодой мерсиец, которого я спас от виселицы за год до того, хотя ему пришлось смотреть, как отец его сплясал в петле танец смерти по моему приказу. Вопреки пережитому, парень присягнул мне на верность и с тех пор носил кольчугу и меч. Искусству обращения с оружием он научился поразительно быстро и в двух набегах за скотом проявил себя отчаянным бойцом, однако побывать в «стене щитов» ему еще только предстояло. Тем не менее двое мальчишек с упоением слушали его истории, как и Алайна, которая подошла к ним и тоже навострила уши.
— Хорошая девчушка, — сказал Финан.
— Хорошая, — согласился я.
Мы с моим старым другом сидели на скамье близ пристани, наблюдали за Иммаром и лениво обсуждали шансы дождаться западного ветра вместо устойчивого, но легкого юго-восточного, дувшего всю ночь и утро.
— Думаешь, ее мать жива? — спросил Финан, кивнув в сторону Алайны.
— У матери больше шансов остаться живой, чем у отца.
— Это верно. Бедная женщина. — Финан откусил от овсяной лепешки. — Для Алайны было бы здорово, если бы мы нашли ее.
— Здорово, — снова согласился я. — Но она девчушка сильная. Переживет.
— Эти лепешки — ее работа?
— Ее.
— Настоящая отрава, — буркнул мой друг и швырнул остаток лепешки в воду.
— Это мышиный помет в овсе виноват, — заметил я.
— Нам нужна еда получше, — проворчал Финан.
— Как насчет двух лошадей в конюшне? — предложил я.
— Вот эти против мышиного помета не возражают. Наверное, это лучшее, чем их кормили в последние годы. Пара месяцев откорма на пастбище им не помешает.
— Да я не о том. Как насчет того, чтобы заколоть этих скотинок, освежевать и пустить на жаркое?
— Съесть их? — Финан в ужасе посмотрел на меня.
— Мы на их мясе неделю уж точно должны продержаться?
— Ну ты и варвар! — воскликнул ирландец. — Уговаривать отца Оду будешь сам.
Отец Ода не мог одобрить этой идеи. Церковь запретила пастве употреблять в пищу лошадиное мясо, потому что, как уверяли клирики, плоть эта служила для языческих жертвоприношений. По правде говоря, мы, язычники, неохотно приносим коней в жертву Одину, потому что они очень ценные. Хотя в трудные времена дар в виде скакуна способен умилостивить богов. Я такие жертвы приносил, но всегда неохотно.
— Отца Оду никто не заставляет есть конину, — заметил я. — Пусть себе живет на мышином помете.
— А вот я не могу, — отрезал Финан. — Мне нормальная пища нужна. Может, тут где рыба продается?
— Конина хороша на вкус, — гнул свое я. — Особенно если лошадь старая. Мой отец уверял, что печень старой лошади больше всего по вкусу богам. Он однажды приказал мне забить жеребенка и попробовать его печень. Она и правда оказалась отвратительной. Поэтому отец вседа непременно настаивал, чтобы лошадь была старой. Только не нужно держать на огне слишком долго, лучше прожаривать так, чтобы получалось немного с кровью.
— Господь милосердный! — воскликнул Финан. — А мне казалось, что твой отец был христианин?
— Ну да. И всякий раз, поев конской печени, добавлял этот грех к исповеди, и дело с концом.
— А что, если твоя Бенедетта откажется есть конину? — лукаво поинтересовался Финан. — Она ведь добрая христианка.
— Моя Бенедетта? — переспросил я.
Он только хмыкнул, а я подумал про Эдит в далеком Беббанбурге. Неужели на севере и впрямь чума? И если да, то добралась ли она до моей крепости? Йорунд слышал вести, что зараза свирепствует в Эофервике, где жили бывший зять и два моих внука. Я коснулся амулета и помолился про себя богам. Финан заметил жест.
— Беспокоишься? — спросил он.
— Не следовало мне уезжать из Беббанбурга, — буркнул я.
Я знал, что тут Финан со мной согласен, но у него достало сообразительности не показывать этого. Он просто уставился на залитую солнцем гладь реки, а потом вдруг напрягся и схватил меня за руку:
— Что там такое?
Я очнулся от своей задумчивости и заметил, что Иммар вскочил и таращится вниз по течению. Потом он повернулся, посмотрел на меня и указал на восток. Там над частоколом появилась мачта, перекрещенная реем, со свернутым парусом на нем.
— Назад! — крикнул я Иммару. — И мальчишек с собой уведи! Алайна, сюда!
Мы намеревались устроить для сына Гуннальда сюрприз, когда он прибудет. Обычно, как поведали нам пленники, на пристани находился хотя бы один человек, чтобы принять конец со швартующегося корабля.
— Господин, Лифингу Гуннальдсону требуется помощь, — объяснил мне Деогол, однорукий охранник. — Ему не под силу управляться с кораблем так, как это делал его отец. Если на пристани никого не оказывалось, Лифинг дул в рог, и мы бежали на подмогу.
— А если никто ему не поможет? — осведомился я.
Деогол пожал плечами:
— Тогда, господин, наверное, он приткнется где-то к берегу.
Я настоял, чтобы судно обнаружило пристань пустой и некому было помочь Лифингу Гуннальдсону швартоваться. Заметив на ней чужаков, работорговец может что-то заподозрить и предпочтет держаться вдали от берега до тех пор, пока не увидит знакомое лицо. Рисковать я не мог. Уж лучше пусть сочтет, что караульные дрыхнут, и швартует корабль сам.
Я не был уверен даже, что идет нужный нам корабль, но на нем не убрали мачту, а ни одно судно с мачтой не могло пройти под мостом. Значит, раз он поднялся так высоко по реке, его пристань лежит где-то неподалеку от места, где вода бурлит и пенится вокруг свай.
Мы с Финаном вернулись в дом, где Бенедетта играла с маленькими детьми. Веселый смех, подумалось мне, редко оглашал эти мрачные комнаты, и жаль было прерывать его. Я хлопнул в ладоши:
— Всем тихо! Ни звука! Беорнот! Если хоть один из этих ублюдков пискнет, можешь убить его. — Я имел в виду четверых пленных охранников, сидевших в меньшей из клеток. О молчании пленников позаботиться предстояло Беорноту, тогда как отец Ода и Бенедетта должны были проследить, чтобы не шумели дети или освобожденные рабы.
Я и Финан расположились прямо за выходящей на пристань полуоткрытой дверью. Немного позади нас ждали еще пятеро, все в кольчугах и при мечах. Я выглянул, не покидая укрытия, и увидел, что мачта приближается. Затем показался нос корабля. На штевне возвышался небольшой деревянный крест. Судно двигалось мучительно медленно, преодолевая встречное течение и отлив.
— Они устали, — пробормотал Финан, имея в виду гребцов.
— Им пришлось проделать неблизкий путь.
— Бедолаги, — проронил мой друг, вспоминая то время, когда мы с ним были прикованы к банкам и ворочали мозолистыми руками весла, стараясь не встречаться взглядом с людьми, вооруженными плетью. — Но это наш корабль, — добавил он угрюмо.
Определенно, то был невольничий корабль, потому как между банками расхаживали двое с хлыстами. Еще трое стояли на корме. Один из них, русоволосый мужчина в высоких сапогах и белом кафтане, орудовал рулевым веслом. Два члена команды занимали место на носу. Один держал в руках рог, другой швартов с петлей на конце.
— Семеро, — сказал Финан.
Я кивнул, наблюдая за тем, как корабль поворачивает к пустой пристани. Река бурлила белопенными потоками под арками моста. Сила течения застала рулевого врасплох, и судно снесло вниз по реке.
— Навались, ублюдки! — скомандовал он, и двое с плетьми принялись полосовать спины гребцов.
Но было поздно. Корабль скрылся за оградой, и прошло несколько минут, прежде чем он снова появился в поле зрения. Рабы, подгоняемые плетью, гребли теперь вовсю, а рулевому хватило ума взять курс с запасом, выше пристани.
— Навались! — кричал он. — Навались!
Пропел рог, требуя помощи, но мы продолжали прятаться в темном дверном проеме.
Засвистели плети, гребцы налегли на длинные весла, корабль двинулся к пристани, но течение все равно сносило его.
— Навались! — заорал рулевой.
Лопасти окунулись, черпнули воду, и корабль вошел в промежуток между развалиной и пустым причалом, но рулевой снова не рассчитал, оказавшись теперь слишком далеко от пристани, и течение потащило его на полузатопленное судно.
— Втянуть весла! — взревел русоволосый, не желая лишиться драгоценных лопастей при столкновении с развалиной.
Финан хмыкнул. Мореходом ирландец не был, но оценить неуклюжесть в обращении с кораблем мог. Невольничье судно навалилось на старый корабль и прижалось к нему, а на причале не было никого, кто мог бы принять конец.
— Эльфрин! — крикнул в нашу сторону рулевой. — Эльфрин, лежебока проклятый! Иди сюда!
Эльфрин, как мы выяснили, командовал оставленной в усадьбе охраной и был первым, кого я убил. К этому времени он уплыл уже далеко по реке и наверняка приткнулся к какой-нибудь отмели, а чайки пировали на его вздутом трупе.
Один из членов команды, держа канат, перебрался через сгнившую посудину на причал и подтащил нос судна к западной пристани. Закрепив швартов, он поймал брошенный с кормы конец и подтянул корабль на стоянку. Гребцы сидели, согнувшись, на банках. На спинах у некоторых я заметил кровь. У меня на спине до сих пор остались отметины от плети.
— Эльфрин! — снова гаркнул в нашу сторону рулевой и опять не дождался ответа.
До меня донеслась приглушенная брань, потом стук тяжелых весел, складываемых посреди судна. Один из моряков принялся расковывать гребцов с двух ближних к носу банок, и мне припомнились дни на «Купце», невольничьем корабле, где тянули жалкую лямку мы с Финаном и как осторожно вела себя команда, когда приходило время снимать с нас цепи. Нас освобождали по два зараз и в сопровождении вооруженных хлыстами и мечами людей отправляли в лачугу, служившую нам домом. Сын Гуннальда принимал, похоже, такие же предосторожности. Еще один из членов экипажа проверил, надежно ли закреплены два швартова, потом добавил к ним третий.
— Пошли! — скомандовал я.
Я намеренно выждал, пока корабль не будет причален к пристани, чтобы, заметив нас, команда не успела отвести его. Теперь, с тремя заведенными швартовами, пути для отступления у вновь прибывших не было. Да они и не пытались. Русоволосый, устроивший такую неразбериху при подходе корабля к берегу, просто стоял на корме и смотрел на нас.
— Вы кто такие? — крикнул он.
— Люди лорда Варина, — отозвался я, решительным шагом направляясь к пристани.
— И кто такой, черт побери, лорд Варин?
— Человек, захвативший этот город, — сообщил я. — Добро пожаловать в Восточную Англию.
Новость его озадачила, и он продолжал таращиться, пока мы подходили все ближе. Мечи наши были в ножнах, и поспешности мы не выказывали.
— Где мой отец? — спросил русоволосый, снова обретя голос.
— Это толстый такой малый?
— Да.
— Где-то тут, — уклончиво ответил я. — Что привезли?
— Привезли?
— Груз какой?
— Никакого.
— Нам сообщили, что ты возил рабов во Франкию. Ты их даром раздавал?
— Нет, ясное дело!
— Значит, выручил за них деньги? — осведомился я, встав у кормы судна.
Лифинг Гуннальдсон уловил, к чему клонится дело, и сник.
— Нам заплатили, — промямлил он.
— Так, значит, ты доставил деньги! — радостно воскликнул я. — Переправляй их на берег.
Он замялся, поглядел на своих парней, но на них не было кольчуг, а на нас были. Помимо прочего, у них имелись только короткие мечи или моряцкие ножи, а у нас у всех — длинные клинки. Лифинг все еще колебался, пока не заметил, как рука моя опустилась на эфес Вздоха Змея. Тогда он сошел с рулевой площадки, залез под нее и выудил деревянный сундучок — судя по усилию, которое ему пришлось приложить, чтобы поднять его, весьма тяжелый.
— Это всего лишь таможенная пошлина, — заверил я его. — Давай это на берег!
— Таможенная пошлина? — уныло проговорил он, но подчинился.
Сойдя с корабля, Лифинг опустил сундучок на пристань. Весело звякнули монеты. Физиономия работорговца, красная от ветра и солнца, слегка посерела.
— И сколько вы хотите?
— Открывай! — велел я.
Он наклонился, чтобы отпереть железную застежку, и я с силой пнул его в ребра, одновременно выхватывая Вздох Змея. Пригнувшись, я вытащил у него из ножен сакс и швырнул в корабль, где он упал под ноги испуганным гребцам. Один из надсмотрщиков завел руку с хлыстом.
— Пусти его в ход, я удавлю тебя им же! — предупредил я.
Он посмотрел на меня и оскалил зубы. Их у него, насколько я мог видеть, осталось всего два, а изрезанное шрамами лицо обрамляли длинные сальные волосы и ниспадающая до пояса борода.
— Брось плеть! — рявкнул я.
Он помедлил, потом неохотно подчинился.
Лифинг Гуннальдсон попытался подняться, я снова пнул его и приставил к нему Иммара:
— Если дернется, убей его!
— Да, господин, — отозвался юнец.
После этого все пошло как по маслу. Мы взошли на борт, обезоружили команду и выгнали ее на причал. Боевого духа в них не обнаружилось, даже в чернобородом, попытавшемся было взбрыкнуть. Они продолжали верить, что мы восточные англы, захватившие их город. Один спросил, можно ли ему получить обратно свой меч, и мне пришлось прикрикнуть, чтобы он заткнулся.
— А вы все оставайтесь там, где вы есть! — сказал я рабам на банках. — Видарр!
— Господин?
— Проследи, чтобы никто не двинулся с места.
Гребцов приковывали при помощи надетых на лодыжку железных браслетов. Те же, в свою очередь, крепились к длинной цепи, идущей по каждому борту от носа до кормы. Обе цепи были уже отстегнуты от носовых скреп, и рабы вполне могли сбежать, но они слишком устали и боялись.
Я оставил двоих своих парней присматривать за гребцами, посадил новых пленников в клетку к охранникам, потом встал в дверях дома и оглядел корабль. Он казался новым, но снасти провисали, а парус был свернут кое-как. Я коснулся молота и безмолвно возблагодарил богов, что получил возможность вернуть моих людей домой.
— Что дальше? — ко мне подошел Финан.
— Сведем гребцов с судна и дождемся завтрашнего рассвета.
— Завтрашнего рассвета? — удивился ирландец. — Почему не отплыть тотчас же?
Солнышко пригревало. День выдался тихий, ветра почти не было, а уж тем более северного, столь мне нужного. Но река текла стремительно, отлив тоже помогал, так что даже с уставшими гребцами мы быстро бы добрались до устья, а после полудня мог подняться ветер, который споро понес бы нас на север. Мне не меньше Финана хотелось домой. Я хотел ощущать запах беббанбургского моря и отдыхать в беббанбургском доме. Хотел отплыть на заре, укрывшись от любопытных глаз остатками темноты и речным туманом, но почему бы не пуститься в путь прямо сейчас? Город казался погруженным в спячку. Йорунд сообщил нам накануне вечером, что выходящие из порта корабли обыскиваются, но ни один восточноанглийский солдат не проявил заинтересованности в нашей пристани.
— Почему не тотчас же? — повторил я.
— Давай просто пойдем домой, — с нажимом произнес Финан.
И мы велели всем — освобожденным рабам, детям, отцу Оде и Бенедетте — грузиться на корабль. Мы напекли из остатков муки побольше приправленных дерьмом овсяных лепешек и перенесли их на борт со всей остальной добычей, которую посчитали нужным забрать из усадьбы Гуннальда. Среди трофеев оказались четыре больших добротных щита, дюжина кольчуг, два ящика с монетами и рубленым серебром, десять кожаных кафтанов и груда прочей одежды. В трюм отправился и последний бочонок с элем.
Корабль оказался набит битком. Дети сгрудились на корме, освобожденные невольницы жались на носу, с испугом глядя на гребцов, косматых, грязных и страшных.
— Я ваш новый хозяин, — объявил я гребцам. — И если вы сделаете то, что я от вас прошу, все получите свободу.
Очевидно, тут собрались представители разных народов, потому как мои слова стали вполголоса переводить. Один из них встал:
— Ты освободишь нас? — В его тоне угадывалось подозрение. — Где?
Говорил он по-датски, и я ответил ему на том же языке:
— На севере.
— Когда?
— На этой неделе.
— Почему?
— Потому что вам предстоит спасти мою жизнь, — объяснил я. — Взамен я возвращу вам ваши. Как тебя зовут?
— Иренмунд.
Я наклонился и поднял с палубы короткий меч — один из отобранных у корабельной команды, потом пошел по проходу между рабами. Иренмунд настороженно наблюдал за мной. Он был еще в оковах, этот внушительной силы молодец. Волосы, светлые и нечесаные, падали на плечи, открытое лицо выражало страх, но одновременно и вызов. Дан посмотрел на клинок, потом мне в глаза.
— Как тебя схватили? — спросил я.
— Нас выбросило на берег во Фризии.
— Нас?
— Я был матросом на купеческом судне. Мы втроем — шкипер и двое моряков — сумели выбраться на сушу и угодили в плен.
— И вас продали?
— Продали, — угрюмо подтвердил он.
— Ты был хорошим моряком?
— Я и остаюсь хорошим моряком, — вскинулся он.
— Тогда держи, — сказал я и бросил ему меч рукояткой вперед. Иренмунд поймал его и недоуменно на меня посмотрел. — Вот доказательство того, что я вас освобожу, — продолжил я. — Но сначала вам предстоит доставить нас домой. Финан!
— Господин?
— Расковать всех!
— Господин, ты уверен?
Я обвел гребцов взглядом.
— Если вы останетесь здесь, в Лундене, то так и будете рабами, — обратился я к ним, возвысив голос. — Если пойдете со мной, станете свободными людьми. И я клянусь, что сделаю все возможное, чтобы вернуть вас на родину.
Железные кольца загремели по палубе и звякали в оковах — это длинные цепи выбирали к корме.
— Потребуется кузнец, чтобы снять эти браслеты с их лодыжек, — сказал Финан. — Помнишь наши? Ноги стерли так, что несколько недель зажить не могло.
— Никогда не забуду, — проронил я, потом снова возвысил голос: — Иренмунд, тебя уже освободили?
— Да.
— Да, лорд, — поправил его Финан.
— Подойди сюда.
Иренмунд подошел к кормовой площадке, тяжелые металлические кольца, сковывавшие лодыжку, лязгали при ходьбе.
— Лорд? — Это слово прозвучало в его устах не очень уверенно.
— Я — ярл и хочу, чтобы ты рассказал мне об этом корабле.
Дан широко улыбнулся:
— Господин, посудина тяжеловата в корме и рыскает как вол.
— Балласт не перемещали?
Иренмунд сплюнул за борт:
— Лифинг Гуннальдсон ничего не смыслит в кораблях, а я ему подсказывать не собирался.
— У корабля есть имя?
— «Бримвиза». — Тут он снова ухмыльнулся.
Название означало «Властелин морей», но это судно было чем угодно, но не повелителем волн.
— И еще одно, господин, — с запинкой проговорил Иренмунд.
— Что?
Он поднял короткий меч:
— Пять минут на берегу, а?
Я заглянул в его глаза, голубые глаза на лице, раненном жестокостью, и собирался уже отказать, но вспомнил то, что испытал сам, избавившись от оков.
— Сколько из них?
— Всего один.
Я кивнул:
— Только один. Гербрухт, Осви, Видарр! Ступайте с этим человеком. Пусть сделает то, что хочет, но быстро.
Я переместил детей на нос, чтобы лучше сбалансировать судно, и, когда Иренмунд вернулся — в руке у него по-прежнему был меч, но теперь красный от крови, — мы отдали швартовы, усталые гребцы осторожно вывели корабль на течение. Корму тут же развернуло, и нос наш оказался направлен на запад, а не на устье, но несколько гребков рулевым веслом помогли нацелить увенчанный крестом штевень к далекому морю.
— Полегоньку! — велел я. — Сильно не налегай! Нам спешить некуда!
И я действительно не спешил. Разумнее было уходить медленно, не пробуждая подозрения, будто мы бежим из города. Ветер нам не помогал, так что мы гребли, но лишь настолько, чтобы судно слушалось руля. Скорость нам придавали более отлив и течение реки, нежели взмахи весел. Финан подошел и встал рядом.
— Мне доводилось бывать вместе с тобой в разных безумных местах, — пробормотал он.
— А это безумное?
— Невольничий корабль? Среди захваченного врагами города? Да я бы сказал, что сумасшедшее. — Ирландец ухмыльнулся. — Так что будем дальше делать?
— Выйдем из эстуария, повернем на север и помолимся о попутном ветре. Через три, от силы четыре дня придем в Беббанбург. — Я помедлил, наблюдая за лебедями на залитой солнцем воде. — Только это будет означать, что я не справился.
— Не справился? Ты ведь возвращаешь нас домой!
— Я пришел сюда, чтобы убить Этельхельма и его вонючего племянника.
— Ну, у тебя еще будет шанс, — заверил Финан.
На солнце пригревало. Большинство гребцов были парни молодые, голые до пояса, загорелые и жилистые. Молва о мести Иренмунда разнеслась между банками, и гребцы, пусть и уставшие, заулыбались. Мне показалось, что Иренмунд задумал убить Лифинга Гуннальдсона, но он вместо этого свел счеты с черноволосым и курчавым здоровяком, крики которого донеслись до самой пристани.
— Господин, он его в капусту изрубил, — доложил мне Видарр с явным удовольствием.
Теперь Иренмунд занял свое место на скамье и махал веслом, но медленно. Течение будет помогать нам, пока не начнется прилив, а уж тогда предстоит тяжелая работа, если только боги не пошлют попутный ветер.
Отец Ода, переговоривший с гребцами, теперь подошел к нам.
— Саксы по большей части, — сообщил он, — но есть три дана, два фриза, шотландец и два твоих соотечественника, Финан. И все они, — добавил он с нажимом, посмотрев на меня, — христиане.
— Отче, так помолись с ними, — любезно предложил я.
Мы проходили мимо пристаней на северном берегу. Кораблей тут было множество, но, как я с облегчением заметил, воинов на причалах виднелось мало. День казался ленивым и спокойным, даже движение по реке было незначительным. Никто не поднимался вверх против течения, но мы миновали горсть небольших лодок, перевозивших товары на южный берег. На середине реки воздух был чище, хотя присущий Лундену едкий запах дыма и нечистот никуда не делся. Зато к ночи мы окажемся в открытом море, под звездным небом. Я возвращался домой и жалел только о том, что не смог исполнить клятву. Но утешал себя тем, что сделал все возможное. Этельхельм до сих пор жив, а его подлый племянник называется теперь королем Уэссекса, а я веду моих людей домой.
Мы прошли мимо «Мертвого дана», и показался мой прежний дом, старинное римское здание на каменной пристани у кромки реки. Там умерла Гизела, и я коснулся молота на шее. В душе я верил, что она ждет меня где-то в обители богов.
— Три дня, думаешь? — прервал мои размышления Финан.
— Чтобы дойти до дома? Да. Может быть, четыре.
— Нам нужна провизия.
— Давайте заглянем в какую-нибудь гавань в Восточной Англии. Возьмем все, что требуется.
— И никто нам не помешает, — весело заметил Финан. — Ублюдки-то все здесь!
Он смотрел на дом, мой старый дом, где мы укрывались по прибытии в Лунден. Там стоял у причала корабль: длинный, с низкими бортами, с носом, развернутым вверх по течению, и с высоким штевнем, увенчанным деревянным крестом. Мачта скошена к корме, что придавало ему хищный вид. По моим прикидкам, он был раза в два длиннее «Бримвизы», а значит, более быстрым. На удар сердца мне закралась мысль увести его, но тут из дома на террасу вышли люди. Их было около дюжины, половина в кольчугах, и все смотрели, как мы проходим мимо. Я помахал им в надежде, что этот жест усыпит их подозрения.
Потом из дома вышел еще один человек, крупнее прочих, и протолкался вперед через товарищей. Он встал на самом краю каменного причала и воззрился на нас.
Я выругался. Это был Ваормунд. Я таращился на него, он уставился в ответ и узнал меня. Донесся его яростный вопль или же вызов на бой. В следующий миг он уже отдавал команды. Обступавшие его люди побежали к грозного вида кораблю. Я выругался еще раз.
— Что такое? — поинтересовался отец Ода.
— Подгони гребцов, — бросил я Финану.
— Зачем?
— За нами погоня. — Я поднял глаза к небу и понял, что до темноты еще слишком много времени.
А мы больше не были в безопасности.

Отлив приближался к нижней отметке, а значит, стал более стремительным и пришел нам на помощь, вкупе с течением реки неся нас к устью. Финан, отбивавший шестом ритм, ускорил его, но гребцы выдохлись, пока вели корабль вверх по реке против отлива. Течение, ясное дело, работало не только на нас, но и на наших врагов. Я надеялся, что Ваормунду потребуется длительное время, чтобы собрать достаточное количество гребцов, но надежда — не то, на что следует полагаться в военном ремесле. Мой отец всегда говорил: ты можешь верить, что враг пойдет с востока, но будь готов встречать его и на западе.
Мы миновали древнеримский форт, отмечавший восточную оконечность старого города. Я оглянулся и убедился в правоте отца: корабль уже отвалил от пристани, гребцы разворачивали длинный узкий корпус вслед нам.
— Он не с полным экипажем, — сообщил Финан.
— Сколько?
— Похоже, двадцать четыре весла.
— И все равно они нас догонят, — процедил я.
— Корабль великоват для двадцати четырех весел.
— Они нас догонят.
Финан коснулся висящего на шее креста:
— Вроде бы кто-то говорил, что этот корабль быстрый?
— Для своего размера — да.
— Но чем длиннее, тем быстрее, — уныло заключил ирландец.
Он сто раз слышал про это от меня, но никак не мог понять, почему это так. Я тоже не понимал, но твердо знал, что преследующий корабль неминуемо нас настигнет. Я вел «Бримвизу» по большой излучине, где река несла нас к югу, прежде чем повернуть на север. Я держался внешней стороны излучины, поскольку течение здесь было быстрее, а мне требовалась вся скорость, какую я могу выжать.
— Вижу группу воинов на носу! — Финан продолжал смотреть назад.
— Это те, кому предстоит брать нас на абордаж, — отозвался я.
— Так как нам быть? Высадиться на берег?
— Не сейчас.
Течение несло нас на юг. Вода стояла низко, вдоль обоих берегов выступили широкие полосы поблескивающего на солнце ила, а за ними простирался небольшой, но пустынный отрезок заболоченной местности. Там немногочисленные лачуги выдавали места обитания людей, промышляющих ловлей угря. Я обернулся и увидел, что погоня настигает нас. Даже различил облаченных в доспехи воинов на носу, их щиты с прыгающим оленем Этельхельма, послеполуденное солнце играло на остриях копий. Именно этим воинам предстояло перепрыгнуть на палубу «Бримвизы».
— Сколько их на носу? — спросил я у Финана.
— Слишком много, — мрачно отрезал он. — Человек сорок самое меньшее.
Выходит, Ваормунд примерно половину своих людей посадил на весла, а другую половину вооружил в ожидании сближения.
— Они протаранят нас и возьмут на абордаж, — заявил я.
— И что будем делать мы? Умирать?
— Просто уйдем от них, вот и все.
— Но ты же говорил, что они нас догонят?!
— Догонят.
Веретено рулевого весла дрожало под напором воды. Это означало, что мы идем быстро, но требовалось идти еще быстрее.
— Если хотите получить свободу, гребите так, как никогда прежде! — крикнул я, обращаясь к гребцам. — Знаю, вы устали, но гребите так, будто дьявол хватает вас за пятки. — Тут я был близок к истине. — Гребите!
Они навалились на весла, отдавая жалкие остатки сил. Четверо из моих парней заняли места ослабевших гребцов, и ритм весел участился. Мы обогнули южную излучину и шли теперь на север. Корабль преследователей находился чуть более чем в трехстах шагах, и его гнали с большей скоростью. Я видел, как речная вода вскипает белой пеной под его форштевнем, как с каждым гребком он делается на шаг ближе.
— Если мы высадимся на берег… — начал нервно Финан.
— Они загонят нас в болота. Ничего хорошего.
— Так что…
— Так что мы не будем высаживаться, — сказал я, намеренно запутывая его.
— Но…
— Пока, — закончил я свою мысль.
Ирландец уныло посмотрел на меня:
— Ну говори уже!
— Мы не пойдем в Беббанбург. По крайней мере, не сейчас.
— Почему?
— Видишь те деревья впереди? — Я вытянул руку. Примерно в миле от нас река снова поворачивала к морю, но на северном берегу росла рощица. — Прямо за ними есть река. Называется она Лиган и доставит нас на север, в Мерсию.
— И их тоже, — заметил Финан, кивнув в сторону кормы.
— Половину жизни назад, — продолжил я, — даны появились на своих кораблях в Лигане, и Альфред построил форт, чтобы перекрыть им обратный путь по реке. Они потеряли все свои суда. Это была битва, которую мы пропустили.
— Немного таких найдется, — проворчал Финан.
Большой корабль находился теперь не далее как в двух сотнях шагов от нас. Ваормунд возвышался среди прочих воинов на носу. Он повернулся, явно с целью подогнать своих гребцов.
— Тот корабль длиннее нашего, — растолковывал я Финану. — И определенно быстроходнее. Но и осадка у него больше. Лиган — речка мелкая, и, если нам повезет, — тут я коснулся молота, — он сядет на мель.
— А если не повезет?
— Тогда мы погибнем.
Мне никогда прежде не доводилось ходить по Лигану. Я знал, что прилив идет по реке на несколько миль по течению и глубины хватает, чтобы суда могли подниматься почти до самой Хеоротфорды, но знал еще, что река эта трудная. Последние несколько миль Лиган течет среди заболоченных лугов, разделяясь на дюжину рукавов, меняющих со временем свое русло. Я видел, как корабли пользовались этими протоками, но это было много лет назад. К тому же был отлив и уровень воды стремился к нижней отметке. Если нам не повезет, мы сядем на мель, тогда Лиган окрасится кровью.
Гребцы наши изнемогали, преследователи приближались, а войдя в Лиган, нам придется выгребать против течения.
— Навались! — крикнул я. — Навались! От этого зависит ваша жизнь! Скоро вы сможете отдохнуть, но пока гребите!
Я видел, что освобожденные молодые невольницы, сгрудившиеся на носу, плачут. Они понимали, что их ждет, когда большой корабль нас догонит.
Мы были у самого конца направленного на север отрезка, но судно Ваормунда находилось всего в сотне шагов позади. Я молился, чтобы у него на борту не оказалось лучников. На севере появился берег — это мы входили в восточный поворот. Среди болот росли деревья, и между ними бежали протоки Лигана.
— Тополя, — пробормотал я.
— Тополя?
— Будем уповать, что мачта не зацепит за ветви.
— Мария, Матерь Божия, — взмолился Финан, прикоснувшись к кресту.
— Навались! Навались! Навались! — заорал я и переложил рулевое весло.
«Бримвиза» сошла с фарватера и направилась к Лигану. Корабль постепенно замедлял бег, лишившись подмоги отлива и течения, и я снова принялся подгонять гребцов. Большой корабль приблизился настолько, что один из воинов метнул копье, упавшее в наш слабый кильватерный след с недолетом всего в полдюжины шагов.
— Навались! — взревел я. — Навались!
Мы вышли из Темеза в более прозрачные воды Лигана, и гребцы с перекошенными от усилий лицами налегали на вальки, а я продолжал кричать, направляя корабль в самый широкий проток. Слева виднелись вбитые в дно четыре большущие сваи. Я пытался сообразить, играют ли они роль вех или являются остатками пристани, но напрочь забыл про них, когда весла правого борта коснулись дна. Я взял рулевое весло на себя и скомандовал гребцам продолжать работать. Впереди виднелся островок из зарослей камыша. Слева его обходить или справа? Меня охватила паника — сесть тут на мель не составляло труда. Но как раз в этот миг из-под завесы тополей показался нос судна. Оно было не больше баржи, везло груз сена и направлялось к восточному проливу. Я коснулся молота и возблагодарил богов за поданный знак.
— Навались! — скомандовал я. — Навались!
Рулевой на барже не мог не знать реку и представлял, какая именно из проток достаточно глубока, чтобы ею могла пройти тяжело нагруженная баржа. Отливом он воспользовался для спуска по Лигану, а потом, выждав в устье реки, очевидно, пойдет с приливом вверх по Темезу в Лунден. На судне имелось четыре весла: едва хватит, чтобы сдвинуть тяжело нагруженную посудину, но большую часть работы проделывало течение.
Наши гребцы хорошо видели корабль Ваормунда и одетых в кольчуги и шлемы воинов на носу. Гребцы устали до изнеможения, но старались изо всех сил, и мы проскользнули в восточную протоку, разминувшись с сенной баржей. Снова лопасти с правой стороны коснулись дна, и я скомандовал гребцам не останавливаться. Прилетело еще одно копье и вонзилось в ахтерштевень. Финан выдернул его. Люди на барже глядели на нас, разинув рот. Все четыре их гребца были настолько удивлены нашим внезапным появлением, что перестали грести и вытаращились на нас, а рулевой зазевался, и его судно развернуло поперек течения. С корабля преследователей донесся вопль ярости, когда он задел баржу и отклонился к восточному берегу. Тяжелый корпус врезался в мель, и людей швырнуло вперед.
А мы продолжали грести, преодолевая течение и отлив. Я позволил гребцам сбавить темп, и мы со скоростью пешехода скользили между болотами. Корабль Ваормунда застрял, но люди уже лезли в воду, чтобы столкнуть его обратно в протоку. Сенная баржа приткнулась к противоположному берегу, ее команде хватило ума попрыгать за борт и укрыться среди болот.
— Мы спаслись? — уточнил Финан.
— Вряд ли. Скоро они снова будут на плаву.
— Господи Исусе, — пробормотал мой друг.
Я вглядывался вперед, стараясь выбрать верный курс среди переплетения каналов. Через каждые несколько гребков наши весла цепляли грунт. Всякий раз, слыша, как киль шуршит по илу, я переставал дышать до тех пор, пока мы снова не оказывались на глубокой воде. Рей со свернутым парусом задел ветку тополя, и на гребцов посыпались листья. Вспорхнули испуганные птицы, замахав белыми крыльями. Я пытался распознать в их полете знак, но боги уже одарили меня появлением баржи с сеном и решили этим ограничиться. Выдра скользнула в воду, поглядела мгновение на меня, потом нырнула и скрылась из виду. Мы продолжали плыть среди болот, но впереди земля начала почти незаметно повышаться. Появились небольшие поля ржи и пшеницы, и мне вспомнился Йорунд, с которым мы повстречались в «Мертвом дане», и его желание поспеть домой до жатвы.
— Ублюдки идут, — доложил Финан.
Однако ублюдкам приходилось куда труднее «Бримвизы»: их весла то и дело цепляли дно, а малая глубина реки замедляла ход. На носу у них стоял дозорный, который высматривал мели и выкрикивал направление.
— Они скоро бросят это дело, — добавил мой друг.
— Не бросят, — возразил я.
Река впереди петляла как змея. Неся свои воды к Темезу, она текла на юг, потом резко забирала к северу, прежде чем снова совершить крутой поворот к югу, где мы боролись против течения. Мы оказались бы значительно впереди Ваормунда, добравшись до первой излучины. Только пока мы будем пробираться на юг, его корабль пройдет всего в сорока или пятидесяти шагах от нас по северному ее отрезку.
— Иренмунд! — крикнул я.
— Господин?
— Ты нужен мне здесь! Видарр, прими его весло! — Я дождался, когда Иренмунд подойдет. — Умеешь управлять кораблем?
— Занимался этим с восьми лет.
Я передал ему рулевое весло.
— Иди по внешней стороне той излучины, — велел я. — Потом держись посередине реки.
Он заулыбался, гордый возложенной на него ответственностью, а я надел старый помятый шлем с нащечниками из вываренной кожи. Финан нахлобучил свой шлем и вопросительно посмотрел на меня.
— Почему этот парень, а не Гербрухт? — спросил он вполголоса, кивком указав на Иренмунда.
— Потому что скоро нам предстоит идти в бой. — Гербрухт был отличным моряком, но, помимо этого, силачом, управлялся с веслом как с игрушкой, а нам требовалось собрать все силы. — По крайней мере, это вполне вероятно, если у Ваормунда есть хоть какие-то мозги.
— Умом он не блещет, — заметил ирландец.
— Но рано или поздно он распознает свой шанс.
Шанс этот заключался в крайне малом расстоянии между южной и северной оконечностями излучины. Только узкая полоса болота разделяла их, а это значило, что Ваормунд мог послать воинов наперерез через это болото, чтобы те забросали нас копьями. Иренмунд уже вводил нас в поворот, держась внешней стороны, где было глубже. Но и течение тут сильнее, а потому вперед мы продвигались мучительно медленно. Большинство наших гребцов находились на последней стадии изнеможения, лица их перекашивались при каждом взмахе тяжелым веслом.
— Еще совсем немного! — крикнул я, пробираясь туда, где на палубе перед маленькой носовой площадкой сидели дети, женщины и отец Ода.
Бенедетта с тревогой посмотрела на меня, и я попытался приободрить ее улыбкой.
— Я хочу, чтобы маленькие дети залезли под площадку, — сказал я Бенедетте, кивнув на тесное пространство на носу. — Остальные должны расположиться по эту сторону палубы. — Я находился на левом борту: едва мы обогнем крутой поворот, он окажется обращен к вражескому кораблю, гребущему на север. — Иммар! — позвал я. — Иди сюда!
Юнец пробрался ко мне, и я вручил ему один из больших щитов, обнаруженных среди имущества Гуннальда.
— Возможно, мерзавцы будут метать копья, — пояснил я. — Твоя задача их останавливать. Принимай их на щит.
Финан, Иммар, Осви и я вооружились щитами. Финану предстояло прикрывать рулевую площадку, Иммару — защищать детей и женщин, скорчившихся под планширем корабля, а Осви и я должны были как-то помешать копьям поражать гребцов.
— Бросок будет далекий, — с сомнением протянул Осви. Он смотрел на вражеский корабль, входящий в излучину, пока мы с трудом выходили из нее.
— Так они не с корабля будут метать, — сказал я. — А может, и не будут вовсе.
Я коснулся молота, надеясь, что последнее предположение окажется верным.
Рулевой на вражеском судне взял слишком близко к внутреннему берегу излучины, большой корабль вздрогнул, снова наскочив на мель. В течение нескольких ударов сердца он так и стоял неподвижно, потом дюжина воинов спрыгнула за борт. Я подумал, что они попытаются вытащить корабль из ила, но вместо этого люди Ваормунда похватали копья и побежали в нашу сторону.
— Навались! — скомандовал я. — Иренмунд, прими вправо!
Весла правого борта снова начали поднимать ил со дна, но воды им хватало, и «Бримвиза» продолжала идти. Гребцы на бакборте с опаской поглядывали на врагов, пробиравшихся через болотные камыши и кочки.
— Просто гребите! — скомандовал я.
— Зачем? — бросил мне голый по пояс детина с бородой лопатой. Он прекратил ворочать веслом, встал и свирепо посмотрел на меня. — Это ведь твои враги, не наши!
Он прав, конечно, но спорить с ним было ни к чему, тем более что некоторые из гребцов глухо заворчали в знак согласия. Я просто выхватил Вздох Змея, перешагнул на соседнюю банку и сделал резкий выпад. Детина успел только удивиться, потом его мозолистые руки ухватились за длинный клинок, который скользнул по ребру и глубоко вошел ему в грудь. Гребец охнул, кровавые пузыри пошли из его раскрытого рта, окрашивая бороду, а в обращенных на меня глазах появилось умоляющее выражение. Я рыкнул, повел клинком в сторону, скинув убитого за борт. По воде разлилась кровь.
— Еще кто хочет поспорить? — спросил я. Никто не пожелал. — Те люди, — я указал окровавленным мечом на наших преследователей, — продадут вас! Я вас освобожу. А теперь гребите!
Гибель одного человека побудила остальных возобновить усилия, и «Бримвиза» рванулась вперед, преодолевая закручивающееся водоворотами течение.
— Фолькбальд! — вскричал я. — Возьми это весло! Алдвин! — Мальчуган подскочил ко мне, и я вручил ему Вздох Змея. — Почисти.
— Да, господин.
— Окуни клинок в реку, — посоветовал я ему. — Потом вытри насухо. Принесешь, когда будет сухим. Совершенно сухим!
Мне не хотелось убивать того человека, но я ощутил растущее недовольство среди уставших до беспамятства людей, оказавшихся вовлеченными в драку, которая их никак не касалась. Покойник, плывший лицом вниз по течению к нашим врагам, мог превратить глухое недовольство в открытое сопротивление. Даже теперь, когда гребцы отчаянно налегали на весла, я читал на их лицах недоверие. Тут вмешался Иренмунд, вставший во весь рост на корме.
— Лорд Утред прав! — прокричал он. — Нас снова продадут. Так что гребите!
Они гребли, но даже новые силы, почерпнутые в страхе, не могли помочь нам опередить воинов, перебирающихся через болото. Я пересчитал их. Двенадцать человек, у каждого по два копья. Ваормунда среди них не было, он оставался на борту корабля, который сталкивали с мели. Я слышал, как он лающим голосом отдает приказы.
Потом передовой из копейщиков решил попытать счастья. Расстояние было большим, но он метнул оружие, и оно пролетело над рекой, нацеленное в Иренмунда, и с глухим стуком вонзилось в щит Финана. Другие решили подойти поближе. Затем двое остановились и бросили копья. Одно упало с недолетом, плюхнувшись в реку, другое ударило в корпус «Бримвизы» и засело в нем, дрожа.
Ваормунд был неглуп. Он сообразил, что копейщики могут перехватить нас по суше и задержать, перебив достаточное количество гребцов. Но ему не хватило ума, чтобы посоветовать воинам бросать копья всем сразу. Человек способен уклониться от летящего копья или укрыться за щитом, а вот от дождя копий защититься труднее. Враги бросали тяжелые копья, и мы по очереди отражали их или смотрели, как они падают слишком далеко или слишком близко. Не все прошли мимо. Одному из гребцов попали в бедро. Острие нанесло глубокий порез, который отец Ода поспешил перебинтовать. Следующее отскочило от железного обода моего щита и чиркнуло по голой спине другого гребца. Но бо́льшая часть копий оказалась растраченной попусту. Мы продолжали грести, приближаясь к следующему повороту, который снова направит нас на север. На север, в Мерсию.
Ваормунд снял корабль с мели, и его люди вновь уселись за весла, но Иренмунд уже вел нас в следующую крутую излучину. Я заметил, что Беорнот намеревается метнуть копье в растерянных воинов на берегу, которым оставалось только смотреть, как мы проходим мимо.
— Нет! — остановил я его.
— Господин, я запросто могу нанизать одного из ублюдков, — возразил он.
— И дать им шанс метнуть копье обратно? Не бросай!
Люди Ваормунда растратили все свои копья, и теперь единственным его шансом было выиграть у нас гонку в гребле, но глубокая осадка корабля обернулась против него, а вода, на наше счастье, стояла очень низко. Обогнув поворот и направившись на север, мы заметили, как преследователи в очередной раз напоролись на мель. Мы гребли, увеличивая дистанцию с каждым взмахом весел. Справа и слева по-прежнему простирались болота, но впереди уже виднелись поросшие лесом холмы и дымки очагов. Река стала грязнее, со струями дурнопахнущей бурой воды. Тут, как я припомнил, находилась деревня — в том месте, где римская дорога из Лундена в Колнесестер пересекала вброд Лиган. Я опасался, что восточные англы могли поставить на переправе заслон. Мы шли теперь между густыми зарослями ив, ветви которых цеплялись за мачту и за рей. Из какого-то дома в деревне поднимался дымок. Когда показались первые жилища, Бенедетта подошла ко мне и встала рядом.
— Воняет! — сказала она, наморщив носик.
— Дубильщики, — пояснил я.
— Это кожи так пахнут?
— Шкуры вымачивают в дерьме.
— Это грязно.
— Мир полон грязи, — отозвался я.
Бенедетта помедлила.
— Мне нужно кое о чем попросить тебя, — сказала она, понизив голос.
— Говори.
— Невольницы, — произнесла Бенедетта, кивнув в сторону носа, где сидели, сбившись в кучку, освобожденные из усадьбы Гуннальда девушки. — Они напуганы.
— Мы все напуганы.
— Их нужно защитить от мужчин. Они не твоих врагов боятся, но других рабов. Я тоже их боюсь. — Она помедлила, затем продолжила более резко: — Лорд Утред, не стоило тебе освобождать людей на веслах. Их всех нужно снова заковать!
— Я дал им свободу, — возразил я.
— Свободу брать то, что они хотят.
Я посмотрел на женщин. Все молоды, а те четыре, которых держал для себя Гуннальд, еще и бесспорно красивы. Они испуганно таращились на меня.
— За гребцами я присмотрю и женщин в обиду не дам, — пообещал я. — Мои люди их не тронут.
— Я убью любого, кто это сделает, — вставил Финан, слышавший наш разговор.
— Мужчины — злые, я знаю, — заявила Бенедетта.
Мы проплывали мимо бревенчатой церкви, за ней женщина полола сорняки в огороде.
— Воины здесь есть? — окликнул я ее, но она сделала вид, что не слышала, и направилась к крытой соломой хижине.
— Никого с оружием вроде не вижу, — пробормотал Финан. — Да и зачем им держать здесь дозор? — Он кивнул вперед, где бегущая по воде рябь указывала на брод через реку. — Разве это не дорога в Восточную Англию? С этой стороны они врагов не ждут.
Я пожал плечами, ничего не ответив. У рулевого весла по-прежнему стоял Иренмунд. Собака увязалась за нами по берегу, заливаясь отчаянным лаем, но, когда мы дошли до брода, бросила погоню. Киль наш снова коснулся дна, хотя мы и держались самой середины реки, но зловещий скрежет стих, и мы прошли, почти не сбавив и без того малой скорости.
— Тут он не пройдет, — сказал я Финану.
— Ваормунд?
— Этот брод надолго его задержит. Ему придется ждать несколько часов.
— Слава Всевышнему! — воскликнула Бенедетта.
Алдвин принес Вздох Змея. Я проверил, сухое ли и чистое лезвие, сунул клинок в подбитые войлоком ножны и потрепал мальца по голове.
— Хорошая работа, — похвалил я. Потом обернулся и не заметил никаких признаков погони. — Похоже, оторвались.
— Слава Всевышнему, — снова промолвила Бенедетта, но Финан только кивнул, глядя на запад.
Потому что на дороге в Лунден, на западном конце деревни, появились всадники. Солнце стояло низко и слепило глаза, однако я различил людей в седлах. Немного, восемь или девять, но на двоих были приметные красные плащи.
— Выходит, они все-таки оставили здесь заслон, — с досадой буркнул я.
— Быть может, это фуражиры, — процедил Финан.
— Похоже, мы их не интересуем, — заметил я.
Корабль продолжал идти на север.
— Держи карман шире, — отозвался мой друг.
Всадники скрылись за садом. Солнце клонилось к закату, но стояло лето, и до темноты было еще долго.
А это означало, что мы можем до нее не дожить.

Глава 9

Вечер обещал быть приятным. День выдался теплый, но не жаркий, солнце закатывалось за зеленые поля, мы гребли медленно, как бы лениво. Силы гребцов были почти исчерпаны, и я больше не требовал от них выкладываться. Мы шли со скоростью пешехода, довольные тем, что никто нас не преследует. Да, мы заметили в деревне на переправе через Лиган отряд всадников, но те, похоже, не проявили никакого интереса к нам, и ни один из них не показался в полях слева. Так что мы продолжали потихоньку плыть на север, мимо зарослей ольхи и ивы, мимо лугов с пасущимися на них стадами, мимо небольших усадеб. Мы продолжали грести по мере того, как день перетекал в долгий летний вечер. Разговоры слышались редко, даже дети молчали. Самыми громкими звуками были скрип уключин да плеск лопастей, оставлявших исчезающие за кормой маленькие водовороты. Я сменил Иренмунда на руле, а тот принял весло у юнца, находившегося на грани изнеможения. Финан сидел рядом со мной на корточках на рулевой площадке, а Бенедетта присела на планширь, держась одной рукой за ахтерштевень.
— Это Мерсия?
— Река служит границей, — пояснил я. — Это означает, что здесь, — я указал на правый берег, — Восточная Англия. А там, — тут моя рука повернулась в сторону заходящего солнца, — Мерсия.
— Но если это Мерсия, мы ведь наверняка встретим друзей? — продолжила итальянка.
Или врагов, подумал я, но ничего не сказал. Мы шли по длинном прямому отрезку реки, и я не видел никаких признаков погони. Вне всяких сомнений, корабль Ваормунда не сумеет одолеть брод, по крайней мере, пока вода не поднимется, а его люди, уставшие на веслах и отягощенные доспехами и оружием, не смогут догнать нас пешком. Я опасался того, что Ваормунд раздобудет лошадей и тогда обрушится на нас, как горностай на зайчонка, однако солнце почти совсем уже скрылось за западным горизонтом, а всадники не появлялись.
Позади остались еще две деревни. Первая лежала на западном берегу, обнесенная полуразрушенным гнилым частоколом и с наполовину высохшим рвом. Этот частокол говорил о том, насколько мирной стала эта часть Британии. Некогда здесь находилось дикое приграничье, стык между саксонской Мерсией и норманнской Восточной Англией. Король Альфред подписал с данами мир, уступив им все земли к востоку от Лигана, но его сын завоевал Восточную Англию, и на берегах реки снова воцарился покой. Теперь, по завещанию Эдуарда, его королевство оказалось поделено между Этельстаном и Эльфвердом, а это означало, что частокол придется восстанавливать, ров углублять. Вторая деревня располагалась на восточном берегу. В ней обнаружилась пристань, где пришвартовали четыре баржи, каждая размером с «Бримвизу». Все они были без мачт, зато имели надежные уключины для весел, а у одной на палубе высился груз древесины. Чуть дальше за пристанью виднелись напиленные чурбаки, а два человека кололи их на поленья.
— Дрова для Лундена, — сказал я Финану.
— Откуда ты знаешь?
— У кораблей мачты не установлены, — объяснил я. — Чтобы они могли пройти под мостом.
Нужда сасконского Лундена, расположенного за римскими стенами, в бревнах для строительства домов и пристаней, а также в дровах была неутолима.
Два человека, коловшие дрова, остановились и проводили нас взглядом.
— Там впереди брод! — Один из них указал на север. Судя по выговору — дан. — Глядите в оба!
— Как называется это место? — крикнул я в ответ на том же языке.
— Лесной склад! — Дровосек пожал плечами.
Финан хмыкнул, я насупился, потом обернулся. Всадники нас по-прежнему не преследовали. В лучшем случае, подумалось мне, Ваормунд вернется в Лунден и поутру, собрав достаточные силы, снова бросится в погоню за нами. Он обыщет реку, пока не найдет «Бримвизу», а обнаружив корабль покинутым, прочешет все окрестности. На миг я склонялся к мысли развернуть судно и направиться вниз по течению, в надежде добраться до Темеза, а затем до открытого моря. Но в таком случае нам предстояло ночное плавание против течения по изобилующей мелями реке с уставшей командой. Если же у Ваормунда есть хоть капля ума, он оставит корабль с достаточным количеством воинов, чтобы перекрыть Лиган и поймать нас в ловушку.
Брод к северу от лесного склада мы прошли, не коснувшись камней, хотя пара весел сбилась с ритма, зацепив дно.
— Нам придется вскоре сделать остановку, — твердо сказала Бенедетта. — Посмотри на людей!
— Будем идти, пока светло, — ответил я.
— Но они устали!
Я тоже устал, расхлебывая кашу, которую сам заварил, и нервничал из-за замеченных нами всадников. Хотел устроить привал, но боялся этого. Река здесь широкая и мелкая. И Бенедетта была права — гребцы находились на пределе сил, и мы едва преодолевали даже слабое течение. Солнце стояло низко, касаясь гребня далеких холмов. На фоне его ослепительных лучей я смог разглядеть очертания высокой соломенной кровли над кущей вязов. Господский дом. И шанс на отдых. Я взял на себя рулевое весло, и «Бримвиза» села на мель, уткнувшись носом в берег.
— Останавливаемся? — уточнил Финан, бросив на меня быстрый взгляд.
— Скоро стемнеет. Нужно найти место, где укрыться.
— А почему не остаться на судне?
— Дальше все равно не пройти, — ответил я.
Река стремительно мелела. Мы плыли, разгребая стелющиеся по воде водоросли и постоянно цепляя веслами и килем за речное дно. Похоже, пришло время покинуть «Бримвизу».
— Мы можем дождаться прилива и подняться еще немного, — объяснил я. — Но ждать придется несколько часов. Лучше пойти сейчас.
— Но сначала отдохнем?
— Сначала отдохнем, — заверил его я.
Мы сошли на берег, захватив трофейное оружие, одежду, еду, кольчуги и деньги. Провизию я распределил, раздав каждому, кто сколько мог нести. Последнее, что я распорядился взять, — это две длинные цепи, к которым приковывались лодыжки рабов.
— Господин, они-то зачем нужны? — удивленно спросил Иммар, когда я обмотал одну из тяжелых цепей вокруг его шеи.
— Цепь стоит дорого, — объяснил я.
Прежде чем уйти от реки, я велел Гербрухту и Беорноту — единственным, кто умел плавать, — перетащить носовой конец на ту сторону реки. Подтянув корабль к восточноанглийскому берегу, воины пришвартовали его к иве, потом наполовину вброд, наполовину вплавь вернулись. То была нехитрая и, вероятно, ненужная уловка, но если Ваормунд последует за нами, то, обнаружив судно на восточном берегу, может повести своих людей в ту сторону.
Смеркалось, когда мы пересекли густо поросший лютиками заливной луг, миновали рощицу из вязов и подошли к усадьбе, которая, как и встреченные нами ранее деревни, не была обнесена частоколом. Две привязанные собаки приветствовали нас свирепым лаем. Усадьба состояла из большого дома, откуда поднимался в вечернее небо дымок, крытого свежей соломой амбара и нескольких зданий поменьше, которые я определил как житницы и конюшни. Собаки залились еще пуще, норовя сорваться с толстых веревок, и угомонились, только когда дверь открылась и в проеме, в льющемся от очага свете, обрисовались четыре фигуры. У троих были охотничьи луки с наложенными на тетиву стрелами, четвертый держал меч. Именно он велел собакам заткнуться, а потом посмотрел на нас.
— Вы кто такие? — крикнул он.
— Путники, — ответил я.
— Многовато вас, черт побери!
Я отдал пояс с мечом Финану и в сопровождении только Бенедетты и отца Оды направился к дому. Подойдя ближе, я заметил, что мужчина с мечом в годах, но еще крепок.
— Нам нужен кров на ночь, — пояснил я. — И я заплачу тебе серебром.
— Серебру здесь всегда рады, но кто вы такие и куда идете?
— Я друг короля Этельстана, — ответил я.
— Допустим, — настороженно проговорил он. — Но ты не мерсиец.
Это ему подсказал мой выговор.
— Я из Нортумбрии.
— Нортумбриец — друг короля? — Он хмыкнул.
— А еще был другом леди Этельфлэд.
Упоминание этого имени вызвало у него заминку. Он рассматривал нас в быстро меркнущем свете и заметил амулет в виде молота у меня на груди.
— Нортумбрийский язычник, бывший другом леди Этельфлэд, — задумчиво проговорил мужчина. Он снова посмотрел на мое лицо и опустил меч. — Ты — Утред Беббанбургский?! — В его голосе слышалось изумление.
— Так и есть.
— Тогда добро пожаловать! — Он вогнал меч в ножны, знаком велел спутникам опустить луки, потом сделал несколько шагов к нам и остановился на расстоянии в длину клинка. — Меня зовут Рэдвал Рэдвалсон.
— Рад встрече! — искренне воскликнул я.
— Господин, я сражался при Фернхамме.
— Тяжкий был бой, — отозвался я.
— Мы победили! Ты победил! — Рэдвал улыбнулся. — Воистину добро пожаловать!
— Думаю, ты радовался бы не так сильно, если б знал, что за нами гонятся.
— Ублюдки, которые захватили Лунден?
— Они придут, — подтвердил я. — И если найдут нас здесь, тебе не поздоровится.
— Восточные англы! — яростно бросил Рэдвал. — Они уже совершают набеги на наши амбары и крадут скот.
— Еда у нас есть, — продолжил я. — Но нам нужны эль и место для отдыха. Но не в твоем доме — не хочу подвергать опасности твоих.
Хозяин задумался. Пожилая женщина, видимо его жена, подошла к двери и посмотрела на нас. Из амбара выпорхнули летучие мыши, темные на фоне неба, в котором загорались ранние звезды.
— Примерно в миле к югу отсюда есть местечко, — заговорил Рэдвал. — Там вы найдете вполне безопасный приют.
Посмотрев мимо меня, он обвел взглядом наше пестрое сборище из рабов, детей и воинов.
— Господин, странная, однако, у тебя армия, — продолжил он, усмехнувшись. — Как, бога ради, тебя сюда занесло?
— У тебя есть время для истории?
— А когда его у нас не было?
Именно упоминание Этельфлэд отперло дверцу к гостеприимству Рэдвала. Мерсийцы любили ее, восхищались ею, а теперь оплакивали утрату. Это Этельфлэд изгнала из Мерсии данов, возводила церкви и монастыри, строила бурги, оберегавшие северную границу. Она была госпожой Мерсии, правительницей, яростно защищавшей честь своей страны и радевшей о ее процветании. Все мерсийцы знали, что я был ей другом, а некоторые подозревали, что еще и любовником. Провожая нас на юг в обход поросшего лесом холма, Рэдвал поговорил о ней, потом выслушал мой рассказ о бегстве из Лундена.
— Если ублюдки придут искать тебя, я не скажу ни слова, — пообещал он мне, — как и мои люди. У нас тут не любят восточных англов.
— Тот, кто руководит поисками, — западный сакс, — заметил я.
— Их мы тоже не жалуем! Господин, не переживай: никто из нас тебя в глаза не видел.
Ночь выдалась лунная. Мы шли по заливному лугу, и меня беспокоило, что Ваормунд мог выслать на север пеший отряд, чтобы найти «Бримвизу». Мы направлялись на юг, и вскоре я увидел ее мачту над темными зарослями ив, но никаких признаков врага не наблюдалось.
— Если тебе нужен вон тот корабль, — сказал я Рэдвалу, указывая на судно, — он твой.
— Не люблю я корабли.
— Ну, может, на доски сгодится?
— Вот это точно! Из крепких корабельных досок получится пара домиков. Здесь осторожнее.
Мы подошли к обрамленной по краям камышом канаве, а когда перебрались через нее, Рэдвал повел нас на запад, к невысоким лесистым холмам. Мы прошли по тропе, петлявшей среди ясеней и вязов, и оказались на вырубке. Здесь стоял старый гнилой амбар. В лунном свете он выглядел зловещим.
— Это часть усадьбы моего отца, — пояснил Рэдвал, — и моей тоже. Старик, владевший заливными лугами, умер десять лет назад, и я купил у вдовы его землю. Она скончалась четыре года спустя после мужа, так что мы перебрались в их дом. — Он толкнул перекосившуюся дверь. — Господин, тут довольно сухо. Я пришлю вам эля и еды, какой жена может поделиться. У нас есть сыр, насколько мне известно.
— Не стоит голодать ради нас, — возразил я. — Нам нужен только эль.
— За двором и чуть дальше, — Рэдвал кивнул в направлении возвышенности на востоке, — есть источник. Вода хорошая.
— Тогда все, что мне нужно, — это ночлег. — Я сунул пальцы в кошель.
Рэдвал услышал звон монет.
— Господин, не подобает мне брать с тебя деньги, — промолвил он. — Уж точно не за ночлег в старом амбаре.
— Эти деньги я украл у работорговца.
— Это меняет дело. — Рэдвал усмехнулся и подставил ладонь. — И куда ты направляешься? Если позволишь спросить.
— Дальше на север, — намеренно уклончиво ответил я. — Мы ищем войско короля Этельстана.
— На север? — Рэдвал удивился. — Господин, тебе нет нужды идти на север, когда целых несколько сотен воинов короля Этельстана стоят в Верламесестере! Оба моих сына там, под началом у лорда Мереваля.
Настал мой черед удивляться.
— В Верламесестере? — переспросил я. — Так близко?
— Господин, добрый Господь любит тебя, — весело отозвался Рэдвал. — Это не дальше чем в двух дюжинах миль отсюда!
Так, значит, мой друг Мереваль обретался совсем рядом со своими сотнями, так неразумно уведенными из Лундена.
— Мереваль до сих пор там?
— Был неделю назад, — подтвердил Рэдвал. — Я ездил туда, отвез парням немного бекона.
Я испытал внезапный прилив надежды и облегчения и коснулся молота.
— Так где мы сейчас? — спросил я.
— Как это где, господин? В Сестрехунте!
Я никогда не слышал о таком месте, но Рэдвал явно считал его значительным. Я снова порылся в кошеле и выудил золотой:
— У тебя есть надежный слуга?
— Целых шестеро, господин.
— И резвая лошадь?
— Тоже шесть.
— Тогда сегодня же отправь одного из своих слуг верхом в Верламесестер, — сказал я, протягивая монету. — Пусть сообщит Меревалю, что я здесь и нуждаюсь в помощи.
Рэдвал помедлил, потом принял монету.
— Господин, я пошлю двоих. — Он помолчал. — Дело идет к войне?
— Уже пришло, — печально ответил я. — В Лундене был бой, а если уж война началась, остановить ее не так-то просто.
— Потому что у нас два короля вместо одного?
— Потому что у нас есть один король и есть мерзкий мальчишка, вообразивший себя королем.
Рэдвал уловил горечь в моем голосе:
— Ты имеешь в виду Эльфверда?
— Его и его дядю.
— Которые не остановятся, пока не поглотят Мерсию, — процедил Рэдвал.
— А что, если это Мерсия поглотит Уэссекс и Восточную Англию? — предположил я.
Мой собеседник поразмыслил, потом перекрестился:
— Лучше бы без войны обошлось. Их и так было слишком много. Я не хочу, чтобы мои сыновья стояли в «стене щитов». Но если без войны не получится, я буду молиться о победе молодого Этельстана. Ты ведь поэтому здесь? Чтобы помочь ему?
— Я здесь, потому что я дурак, — был мой ответ.
Да, я был дураком, самонадеянным дураком. Но боги привели меня почти к самому войску Этельстана, а это означало, что они, быть может, на моей стороне.
Утро покажет.

Костер я разводить не разрешил. Ваормунд мог отрядить ночью людей вслед за нами, огонь выдаст нас, даже если его разжечь внутри старого амбара. Мы поужинали холодными овсяными лепешками и сушеной рыбой, попили водички из источника, который Рэдвал рекомендовал как чистый. Потом я велел гребцам укладываться спать в одном конце амбара, женщины и дети расположились в другом, я со своими воинами — посередине. Добычу, то есть запасную одежду, кольчуги, деньги и копья, я поместил рядом с женщинами. Затем велел дружинникам обнажить мечи. Тусклый лунный свет сочился через проломленную крышу здания, его вполне хватило, чтобы гребцы различили блеск стали.
— Я закую вас, — сказал я им. На пару ударов сердца воцарилась тишина, потом послышался недовольный гул. — Я вас освобожу, — успокоил я их. — Я дал вам слово и сдержу его. Но эту ночь вы проведете в цепях, возможно в последний раз. Иммар, Осви! Выполняйте.
Именно поэтому я взял цепи. Гребцы нечеловечески устали, и, вероятно, этого бы хватило, чтобы они беспробудно спали всю ночь, но предупреждение Бенедетты не давало мне покоя. Человеку, лодыжка у которого прикована к цепи, трудно двигаться тихо, а любая попытка снять путы наверняка разбудит нас. Бенедетта и женщины наблюдали, как Осви и Иммар возятся со звеньями. Заклепать их как полагается возможности не было, так что они просто делали грубые узлы на концах цепей.
— А теперь спать, — сказал я гребцам и, чуть понаблюдав, как они мрачно укладываются в гнилой соломе, вышел с Финаном на улицу. — Нам понадобятся часовые.
Мы смотрели через луга туда, где серебрилась в лунном свете река, бегущая между ивами.
— Думаешь, ублюдки преследуют нас?
— Вполне возможно. Но даже если нет…
— Нам нужны часовые, — закончил он за меня.
— Я дежурю первую часть ночи, а ты вторую, — сказал я. — Каждый из нас возьмет троих воинов.
— Здесь? — спросил он.
Мы стояли снаружи амбара.
— Один здесь, — ответил я. — А ты или я с остальными двумя — внутри.
— Внутри?
— Ты доверяешь рабам? — осведомился я.
— Они ведь связаны.
— И терять им нечего. Они знают, что за нами погоня. Почему бы им не прийти к выводу, что лучше бежать сейчас, чем дожидаться, когда нас захватят воины Ваормунда?
На удар сердца ирландец задумался.
— Господи, — пробормотал он едва слышно. — Ты в самом деле думаешь, они осмелятся напасть на нас?
— Думаю, нам следует быть наготове, если такое случится.
— А их человек тридцать. Если нападут… — Он не договорил.
— Даже половины хватит, — подтвердил я. — Впрочем, это все только мои страхи.
— И если они решатся?
— Перебьем их быстро и без жалости, — мрачно проронил я.
— Господи, — повторил Финан.
— Предупреди всех наших, — добавил я.
Мы вернулись в амбар. Через неровные дыры в кровле падал лунный свет. Мужчины храпели. Заплакала девочка, Бенедетта тихонько запела, успокаивая ее. Спустя некоторое время плач прекратился. В лесу заухала сова.
Поставив Осви снаружи, я остался внутри вместе с Беорнотом и Гербрухтом. Мы все трое привалились к стене в глубокой тени. Мы не разговаривали, и мысли мои блуждали, пока я боролся со сном. Мне вспоминался дом в Лундене, где я жил с Гизелой. Я пытался воскресить в памяти ее лицо, но ничего не получалось. Как всегда. Стиорра, моя дочь, была вылитая мать, но Стиорра тоже умерла, и ее лицо также ускользало от меня. Кого я помнил, так это Равна, слепого скальда, отца Рагнара Бесстрашного. Это Рагнар захватил меня, когда я был еще ребенком. Сначала превратил в раба, а потом принял как своего сына.
Равн был великим воином, пока меч сакса не забрал у него глаза, и тогда стал скальдом. Когда я сказал, что не знаю, кто такой скальд, он рассмеялся.
— Мы рифмоплеты, — пояснил Равн.
— Прядильщики?
— Поэты, малец. Те, кто сплетает грезы, люди, создающие славу из ничего и кружащие тебе голову своим творением.
— А какая польза от поэта? — спросил я.
— Никакой, парень, совершенно никакой! От них нет ни малейшего толка! Но когда мир рухнет, души павших будут петь их песни в Валгалле, и слава Мидгарда никогда не умрет.
Равн много рассказал мне о своих богах. Теперь, когда я стал таким же старым, как Равн в дни нашего знакомства, мне хотелось расспросить его еще о многом. По его убеждению, в загробном мире есть место для семей.
— Я снова увижу свою жену, — с тоской сказал он.
Я был тогда слишком молод, чтобы найтись с ответом, и слишком глуп, чтобы расспросить поподробнее. Тогда мне хотелось слушать истории про битвы, но теперь, в освещенном луной амбаре, я цеплялся за эти услышанные давным-давно слова и мечтал, что Гизела ждет меня в некоем залитом солнцем чертоге. Я снова попытался представить ее лицо, ее улыбку. Иногда видел ее в своих снах, но никогда наяву.
— Господин! — прошипел Беорнот, толкнув меня в бок.
Я, верно, задремал, но резко проснулся. Обнаженный Вздох Змея лежал, спрятанный в соломе, рядом со мной, и я инстинктивно нащупал рукоять. Я бросил взгляд направо, туда, где устроились на ночлег гребцы. Я ничего не видел и не слышал, кроме храпа, но спустя какое-то время уловил невнятное бормотание и предположил, что именно этот звук встревожил Беорнота. Слова разобрать не получалось. Бормотание стихло, потом возобновилось. Я слышал тихое шуршание соломы и позвякивание цепей. Звуки не прекращались всю ночь, но спящим людям не запретишь шевелить ногами, поэтому я отбросил тревогу. Луна клонилась к закату, так что через дырявую крышу просачивалось мало света, все гребцы вроде бы спали. Я навострил уши, стараясь уловить звон цепи, осторожно протаскиваемой через кольцо на ножном браслете, но слышал только храп. Прокричала сова. Один из ребятишек заплакал во сне, на него зашикали. Еще раз звякнула цепь, наступила тишина, потом звук повторился. Зашуршала солома, и снова все замерло. Я напряженно ждал, рука сжимала рукоять Вздоха Змея.
И тут здоровенный детина, казавшийся призрачной тенью в темноте, поднялся и с ревом кинулся на меня. За спиной у него лязгнула цепь. Я тоже издал крик — бессловесный крик ярости — и вскинул Вздох Змея, позволив верзиле напороться на клинок. Я пытался устоять, но противник своим весом опрокинул меня на Беорнота, и мы оба повалились. Вздох Змея вошел глубоко, пронзая слой мышц, но детина, все еще вопя, ударил меня саксом, видимо тем самым, какой я дал Иренмунду, и я почувствовал, как рвется кольчуга и острая боль разливается по левому плечу. Меня пришпилили к полу амбара. Я все еще сжимал Вздох Змея и вдруг ощутил, как теплая кровь течет по правой руке. Беорнот орал, дети ревели, Финан сыпал проклятиями, но видеть ничего я не мог, потому что здоровяк навалился сверху. Он дышал судорожно, выдыхая прямо в лицо. Я скинул его с себя, кое-как поднялся на колени и потянул Вздох Змея. Мне следовало воспользоваться Осиным Жалом, потому что длинным клинком тут негде было размахнуться. Прежде чем я успел высвободить меч, на меня накинулись еще двое рабов, лица которых были перекошены от ярости и злобы. Первый атаковавший верзила сдыхал, но цепко ухватил меня за левую ногу. Я провернул Вздох Змея у него в потрохах в тот самый миг, когда один из двоих пырнул меня в живот. В свете луны я разглядел короткий ножичек у него в руке. Я извернулся, но из-за хватки умирающего споткнулся и снова упал. Человек с ножом повалился на меня, рыча и норовя достать мой правый глаз. Я перехватил его кисть левой рукой, правой продолжая сжимать Вздох Змея. Раб снова зарычал, изо всех сил пытаясь продавить мою защиту и ударить ножом. Ему пришлось долго ворочать веслом, и силой он обладал недюжинной. Я намеревался рубануть его Вздохом Змея по шее, но его приятель пытался вырвать у меня меч. Мне, помнится, подумалось: вот ведь какая глупая смерть! Первый противник мало-помалу приближал нож. В полусумраке амбара я разглядел, что это на самом деле не нож, а большой корабельный гвоздь, костыль. Кряхтя от напряжения, раб тянулся воткнуть его мне в глаз, тогда как я пытался остановить его руку и одновременно не выпустить Вздох Змея.
Я проигрывал битву. Костыль неумолимо приближался, гребец был сильнее меня. Потом, совершенно неожиданно, глаза его расширились, он перестал рычать, обессилевшая рука разжалась, и длинный гвоздь упал, едва не угодив мне в глаз. Раба вырвало кровью, густой поток которой казался в ночи черным. Она хлынула с такой силой, что ослепила меня, залив все лицо теплой жижей. В перерубленном горле хрипело и клокотало. Почти в тот же миг второй противник выпустил как мою руку, так и рукоять Вздоха Змея.
Завизжала женщина. Я встал, застонав одновременно от страха и от облегчения. Амбар вонял кровью. Гребец, пытавшийся вырвать у меня Вздох Змея, пятился перед нацеленным на него копьем. Его ранили в ребра, видимо, этим самым копьем, и я прикончил его, полоснув на обратном замахе по горлу. Верзила, напавший первым, до сих пор держал меня за ногу, но это был уже посмертный хват. Направив окровавленный меч вниз, я пробил ему руку, а затем, опьяненный гневом, вогнал Вздох Змея в глаз и погрузил глубоко в череп.
Послышался стон, женщины охали, дети плакали, потом наступила тишина.
— Кто-нибудь ранен? — спросил Финан.
— Я, — с досадой отозвался я. — Но жить буду.
— Ублюдки, — прошипел Финан.
Десятеро из гребцов сочли, что для них выгоднее всего убить нас, и теперь все десять были либо мертвы, либо испускали дух. Остальные сбились в кучу у дальней стены. Среди них был Иренмунд.
— Господин, мы не знали… — начал он.
— Тихо! — рявкнул я. Потом нагнулся и вытащил из руки убитого сакс. Я повернулся к Иренмунду. — Как у него оказался этот меч?
— Я спал, господин, — испуганно прошептал дан. — Он, верно, украл его!
Здоровяк стащил меч, потом тихо и неприметно развязал узлы на одной из цепей. Он ослаблял их звено за звеном, работая в темноте, пока не счел, что его движения ничто не сдерживает.
А визжала, как оказалось, Бенедетта, но не от боли, а от страха, когда ткнула копьем человека, пытавшегося вырвать Вздох Змея. Итальянка до сих пор сжимала оружие, лунный свет отражался в ее расширенных глазах. Ее удивление было пустяком в сравнении с тем, которое испытал я, увидев рядом с ней крошку Алайну, тоже с копьем. Именно Алайна вонзила острие в глотку рабу, пытавшемуся заколоть меня самодельным ножом. Девочка казалась совершенно невозмутимой, только гордо смотрела на меня.
— Спасибо, — прохрипел я.
Две другие девочки тоже схватили копья и помогли моим парням, разбуженным внезапно разгоревшейся дракой. Освобожденные рабы наверняка задавили бы нас числом, но им мешала цепь, и при них имелись только один меч и два самодельных ножа. Моим людям как раз достало времени, чтобы схватиться за оружие.
— Все висело на волоске, — поделился я с Финаном, когда на востоке забрезжил хмурый рассвет.
— Как твое плечо? — спросил он.
— Порез глубокий, онемело, но пройдет.
— Нас спасли женщины.
— И ребенок.
— Это просто маленькое чудо, — согласился Финан.
Я едва не погиб той ночью, и выручила меня девочка с копьем. Мне довелось участвовать очень во многих битвах и слишком часто стоять в «стене щитов», но тогда я ощутил близость смерти, как никогда прежде, остро. До сих пор помню, как этот костыль неотвратимо приближается к моему глазу, и чувствую зловонное дыхание невольника, до сих пор ощущаю страх выпустить из руки Вздох Змея и тем самым лишиться места в Валгалле. Но затем семилетняя девочка прогнала смерть прочь.
Wyrd bið ful ãræd. 

На рассвете мы не обнаружили никаких признаков преследования, но это вовсе не означало, что враги отказались от погони. Над заливными лугами висел туман, и в этом тумане, так же как среди деревьев на холмах и в зарослях по окраинам полей, могли укрываться десятки разведчиков, выискивающих нас. На заре приехал на большой серой кобыле Рэдвал и привез нам в подарок твердого сыра и хлеба.
— Господин, я послал ночью двух человек в Верламесестер, — сообщил он. — Они не вернулись.
— А ты их ждал?
— Нет, если у них есть голова на плечах. — Он посмотрел на окутывавший реку туман. — Восточных англов мы не видели уже пару недель, так что с их стороны опасности быть не должно. Сдается мне, что мои посыльные вернутся вместе с отрядом людей Мереваля. А ты, господин? Что ты намерен делать?
— Тут я не останусь, — сказал я.
Рэдвал посмотрел на детей, копошащихся у дверей старого амбара.
— С малышами ты далеко не уйдешь, — заметил он.
— А если подталкивать их острием копья в задницу? — уточнил я, заставив его рассмеяться. — Я создал тебе проблему.
— Проблему, господин?
Я проводил его в амбар и показал убитых гребцов.
— Да, это проблема. — Он нахмурился.
— Можно перетащить трупы в лес, — предложил я. — Звери их растерзают.
— Лучше бросить в реку.
Я приказал раздеть десять тел и стащить их в воду.
Затем мы двинулись в Верламесестер. Рэдвал советовал держаться наезженной повозками колеи, пока мы не достигнем большой дороги, потом повернуть на запад.
— Большой дороги? — прервал я его.
— Ты наверняка знаешь ее! — воскликнул старый воин, не допускавший такого невежества с моей стороны. — Дорога из Лундена на север!
Я и впрямь знал ее. Проложенная римлянами, она вела из Лундена в Эофервик, а оттуда далее, в Беббанбург. Я проезжал по ней столько раз, что и упомнить не мог.
— До нее близко? — уточнил я.
— Близко? — Рэдвал расхохотался. — Выйди на ту сторону этого леса, и ты до нее доплюнуть сможешь! Просто доберись до дороги, пройди по ней две или три мили на север — и попадешь на перекресток…
— Мне не хотелось бы показываться на дороге, — перебил я его.
— Конечно, если ты желаешь остаться незамеченным, — рассудительно заметил мой собеседник.
Моя пестрая команда из воинов, освобожденных рабов, женщин и детей будет слишком приметна, и путники непременно разнесут о ней весть. Если наши преследователи выступят из Лундена, они наверняка воспользуются древним римским тактом и расспросят всех встречных. Так что чем меньше людей увидят нас, тем лучше.
— И как быть?
— Пересеки дорогу и продолжай идти на запад. Там достаточно леса, чтобы укрыться, а если немного примешь на север, то найдешь натоптанную тропу, которая приведет тебя прямиком в Верламесестер.
— Она оживленная?
— Пара погонщиков может встретиться. Ну и паломники.
— Паломники?
— Господин, в Верламесестере покоится святой Альбан. — Рэдвал перекрестился. — Его там казнили. А у его палача глаза выпали, и поделом!
Я вручил Рэдвалу еще одну золотую монету, и мы тронулись в путь. Небо было почти безоблачным, от восходящего солнца разливалось тепло. Шли мы медленно и осторожно: остановились под деревьями и выждали, когда римская дорога будет свободна, прежде чем ее перейти, а потом, скрываясь за зарослями кустов и в оврагах, двинулись на запад. Алайна настояла на том, чтобы нести копье, которым прикончила напавшего на меня раба. Оно было слишком длинным для ребенка, но малышка, упрямо поджав губы, тащила оружие, царапая древком землю.
— У нее теперь не отберешь его. — Бенедетта улыбнулась.
— Я поставлю девчонку в следующую «стену щитов», — пошутил я.
Мы шли в тишине, спускаясь в неглубокую, поросшую деревьями долину. Строго следовали лесной тропе, петлявшей среди густых зарослей дуба, вяза и буковых рощиц. Черные поляны выдавали места, где углежоги разводили свой свирепый огонь. Мы никого не видели и не слышали, кроме топота собственных шагов, птичьего пения и хлопанья крыльев среди листвы. Лес заканчивался сухой канавой, а дальше, вверх по пологому слону, простиралось ячменное поле. Ячмень. Я коснулся молота и обозвал себя дураком. Мы обошли два таких поля, и я твердил себе, что не могу потратить остаток жизни, избегая посевов ячменя. Финан угадал ход моих мыслей.
— Это был всего лишь сон, — сказал он.
— Сны — это посланники, — неуверенно возразил я.
— Один раз мне приснилось, что мы с тобой передрались из-за коровы, — продолжил мой друг. — Какое послание тут может скрываться?
— Кто победил?
— Кажется, я проснулся прежде, чем мы это выяснили.
— Что за сон? — вмешалась Бенедетта.
— Да так, чепуха, — отмахнулся Финан.
Мы шли вдоль зарослей терновника, обозначающих северный край поля. Близ него бушевали вьюнок и яркие васильки и маки, розовели цветки ежевики. К северу от живой изгороди простирался скошенный луг. За стерней начиналась дорога на Верламесестер. Путников видно не было.
— Не проще ли пойти по дороге? — спросила Бенедетта.
— Проще, — согласился я. — Однако именно там нас станут высматривать враги.
Пока мы одолевали последние несколько шагов до невысокого гребня, женщина размышляла:
— Но они позади нас, не так ли?
— Позади, — твердо заявил я, потом повернулся и указал на восток, где дорога выходила из леса. — Мы увидим, как они появятся оттуда.
— Ты уверен? — спросил Финан.
— Уверен, — отрезал я и вдруг понял, что обманываю себя.
Я смотрел туда, где из-под чахлых вязов выныривала дорога, но думал про Ваормунда. Что он предпримет? Я презирал его как человека грубого и жестокого, но разумно ли, полагаясь на эти качества, думать о нем как о глупце? Ваормунд знал, что мы сбежали по Лигану, знал и то, что мы не могли далеко подняться вверх по реке при отливе, прежде чем наш корабль сядет на мель. Но, покидая «Бримвизу», я понятия не имел, насколько близко мы оказались к Верламесестеру. Я оставил корабль у восточного берега в надежде сбить Ваормунда со следа, а теперь сомневался, что он вообще пойдет нас искать вверх по реке. Не требуется большого ума, чтобы сообразить, куда мы направимся. Ваормунду известно, что нам нужны союзники. В Восточной Англии мне их не найти, зато к западу, буквально на расстоянии утреннего перехода, стоит отряд воинов Этельстана. Зачем Ваормунду утруждать себя, преследуя нас, когда можно попросту расставить ловушку? Выискивая разведчиков, я смотрел на восток и на юг, ожидая заметить отблеск солнца от шлема или наконечника копья, а мне следовало глядеть на запад.
— Я дурак, — вырвалось у меня.
— Это должно стать для нас открытием? — спросил Финан.
— Он впереди, — объяснил я.
Не знаю, откуда у меня взялась такая уверенность, но выработавшееся за столько лет, столько битв и пережитых опасностей чутье убедило меня. А быть может, причина была лишь в том, что шанс напороться на засаду Ваормунда пугал меня сильнее всего. Готовься к худшему, говаривал мой отец, хотя в день своей гибели пренебрег этой мудростью и полег от меча дана.
Я остановился. Справа от меня протянулась живая изгородь, слева — обширное поле ячменя, почти созревшего для жатвы. Впереди простирался долгий пологий склон, заканчивавшийся еще одной полосой леса. Выглядело все очень мирно. Над посевами порхали овсянки, сокол парил в вышине, легкий ветерок шевелил листья. Дымок далеко на севере указывал на пристроившуюся в туманной лощине деревушку. Казалось невероятным, что в этой летней тиши может таиться смерть.
— В чем дело? — спросил подошедший отец Ода.
Я не ответил. Смотрел на перелесок, казавшийся стеной на нашем пути, и чувствовал отчаяние. Со мной были семь воинов, священник, четыре женщины, несколько освобожденных рабов и кучка перепуганных детишек. Лошадей нет. Я не мог выслать разведчиков, чтобы разведать дорогу. Оставалось лишь прятаться, но я находился на возвышенном месте на самом виду, на ячменном поле, и враг поджидал меня.
— Что будем делать? — задал другой вопрос отец Ода.
— Пойдем назад, — решил я.
— Назад?
— Той же дорогой, какой пришли. — Я повернулся и посмотрел на восток, где чернели проплешины, оставленные углежогами. — Пойдем обратно к деревьям и поищем место, где можно спрятаться.
— Однако… — начал было отец Ода.
Но его прервала Бенедетта.
— Сарацины, — прошипела она. Всего одно слово, но слово, напитанное страхом.
Это заставило меня обернуться и посмотреть, что же так напугало ее.
Всадники.

— Люди Мереваля! — воскликнул Ода. — Хвала Господу!
Всадников на паломнической тропе было десятка два, все в кольчугах, все в шлемах, и половина с длинными копьями. Они находились в том месте, где на западе дорога скрывалась в деревьях, и ждали, глядя вперед.
— Это не враги? — спросила Бенедетта.
— Враги, — глухо ответил Финан.
Еще двое выехали из леса, и на обоих были красные плащи дружинников Этельхельма. Мы видели конных через проем в зарослях, они же нас, похоже, пока не заметили.
— Назад! — рявкнул я. — Все назад! Обратно к деревьям.
Дети только уставились на меня, освобожденные рабы выглядели растерянными, отец Ода открыл рот, собираясь сказать что-то, но я снова рявкнул:
— Бегом! Живо! Давай! — Все еще колебались, и тогда я угрожающе надвинулся на них. — Пошли!
Они, перепугавшись, кинулись бежать.
— Все вы, уходим! — Я обратился к своим людям, которые, как и Бенедетта, остались рядом. — Идем со мной!
— Слишком поздно, — бросил Финан.
Ваормунд, а как я и предположил, он был в числе всадников на дороге, поступил именно так, как сделал бы я на его месте. Он выслал через лес разведчиков, и те появились там, где заканчивалось ячменное поле. Было их двое, оба на серых конях, и оба смотрели вдоль живой изгороди, где моя фигура ясно обрисовывалась на фоне неба. Один из них приложил к губам рог и затрубил. Торжественный гул стих, потом раздался снова. На дорогу высыпали еще люди. Теперь их было по меньшей мере сорок.
— Уходите! — скомандовал я своим людям. — Финан, ты тоже.
— Но…
— Уходите! — Я проорал это слово, обращаясь к нему. Ирландец колебался. Я отвязал с пояса тяжелый кошель и сунул ему в руки, потом подтолкнул к нему Бенедетту. — Сбереги ей жизнь! Сохрани ее! Сохрани всех моих людей! А теперь уходи!
— Но, господин…
— Им нужен я, а не вы. Так что уходите! — (Он все еще медлил.) — Иди! — Я провыл этот приказ как терзаемая душа.
Финан подчинился. Я знал, что он предпочел бы остаться, но мой гнев и призыв защитить наших людей и Бенедетту убедили его. А быть может, он осознал, как бессмысленно умирать, когда есть шанс жить. Кому-то ведь нужно принести весть в Беббанбург.
Всему приходит конец. Лето кончается. Счастье кончается. Дни радости сменяются днями печали. Даже боги погибнут в последней битве — Рагнареке, — когда все зло мира вырвется на свободу и померкнет солнце, черные воды поглотят дома людей, а величественный зал Валгаллы обратится в пепел. Всему приходит конец.
Я вытащил Вздох Змея и пошел навстречу разведчикам, ни на что не надеясь. В тот миг меня вела судьба, а человеку следует ей покоряться. Выбора нет, и я сам избрал эту судьбу. Я вознамерился сдержать данное Этельстану слово, был неосмотрителен и глуп. Эти мысли крутились у меня в голове, пока я шагал между залитой солнцем живой изгородью и колосьями ячменя. Ячменное поле. А еще думал, что я дурак и иду навстречу дурацкому концу.
И скорее всего, мое идиотское решение не спасет моих людей. Не спасет Бенедетту. Не спасет девушек и детей. Хотя некая робкая надежда еще теплилась. Побеги я вместе со всеми, всадники догнали бы нас и вырубили бы всех до единого. Ваормунду нужен был я, не они, поэтому я остался на том ячменном поле, чтобы подарить Финану, Бенедетте и остальным эту робкую надежду. Судьба распорядится сама. Потом я остановился рядом с полянкой из кроваво-красных маков: рог разведчика позвал врагов с дороги, и теперь они гнали коней ко мне. Я нащупал амулет на шее, но знал, что боги отвернулись от меня. Три норны отмеряли нить моей жизни, и одна из этих хихикающих старух уже держала ножницы. Всему приходит конец.
Я стоял и ждал. Всадники пронеслись через брешь в зарослях кустарника, но, вместо того чтобы устремиться прямо на меня, въехали в высокий ячмень, топча копытами колосья. Я повернулся спиной к изгороди, а конные образовали передо мной широкий полукруг. Некоторые нацелили на меня копья, будто боялись, что я на них нападу.
Последним появился Ваормунд.
До той схватки в Лундене, у старого дома на реке, я встречался с ним лишь однажды и в ту первую встречу унизил его, ударив по лицу. Уродливое это было лицо, плоское, с пролегшим от правой брови до левой скулы боевым шрамом. Отличали его щетинистая каштановая борода, глаза, мертвые как камень, и поджатые в нить губы. Настоящий верзила, даже выше меня — таких ставят в середину «стены щитов» на устрашение врагу. В тот день он скакал на большом сером жеребце, уздечка и седло которого были отделаны серебром. Ваормунд наклонился, опершись на луку, посмотрел на меня и улыбнулся, вот только улыбка его скорее напоминала гримасу.
— Утред Беббанбургский, — процедил он.
Я не ответил, лишь покрепче сжал рукоять Вздоха Змея. Я молился о том, чтобы умереть с мечом в руке.
— Язык проглотил? — спросил Ваормунд. Я продолжал молчать. — Впрочем, прежде чем ты умрешь, мы его тебе отрежем, — пообещал верзила. — И яйца тоже.
Все погибает. Все мы умрем. Все, что от нас остается, — это слава. Я уповал, что меня запомнят как воина, как справедливого человека и доброго лорда. И быть может, забудут эту позорную смерть под кустами. Крики мои стихнут, а слава эхом будет звучать в песнях, исполняемых в чертогах. А Ваормунд? У него тоже имелась репутация — он был знаменит своей жестокостью. Его запомнят как того, кто отличался в «стене щитов», а также как человека, наслаждавшегося страданиями. А еще, подобно тому как меня знают как воина, сразившего Уббу у моря, как того, кто зарезал Кнута, так и Ваормунд останется в памяти людской как человек, убивший Утреда Беббанбургского.
Он сошел с коня. Под красным плащом на нем была кольчуга. На шее висела серебряная цепь, шлем окован серебром. То были символы принадлежности к военачальникам лорда Этельхельма, ведущего дружинников в бой за своего господина. На миг я потешил себя надеждой, что Ваормунд сразится со мной один на один, но вместо этого он дал своим знак спешиться.
— Взять его! — скомандовал он.
Восемь длинных копий на ясеневых древках окружили меня, грозя проткнуть. Один наконечник, с тронутыми ржавчиной краями, замер у моего горла. Миг меня подмывало вскинуть Вздох Змея, отбить копье и напасть на стоящих передо мной. Наверное, я должен был дать бой, но судьба цепко держала меня в своих когтях. Судьба говорила мне, что мне пришел конец и что все кончается. Я смирился.
Испуганный человек пробрался между копьями и потянул у меня Вздох Змея. Я сопротивлялся, но ржавый наконечник копья кольнул в шею, и я выпустил меч. Другой подошел слева и пнул по ногам, отчего я упал на колени. Я был в кольце врагов, лишился Вздоха Змея и не мог отвечать ударом на удар.
Всему приходит конец.

Глава 10

Похоже, умереть мне предстояло не перед живой изгородью. Ваормунд жаждал славы. Он хотел, чтобы его запомнили, а убийство в кустах не вдохновляет поэтов на сказания о великих подвигах. В его планы входило с триумфом доставить меня к своему хозяину — Этельхельму. Он хотел, чтобы весть о моей смерти распространялась по построенным римлянами дорогам, пока все в Британии не узнают и не устрашатся имени Ваормунда Утредоубийцы.
Просто моей смерти, пусть и мучительной, было мало — меня следовало унизить. Враг приближался медленно, смакуя момент. Он молчал, только угрюмо кивнул человеку, стоявшему у меня за спиной. На мгновение я подумал, что это конец, что нож вот-вот полоснет по горлу, но вместо этого воин просто снял с меня шлем, а Ваормунд ударил.
То была месть за пощечину, отвешенную мной много лет назад. Этот удар, в отличие от моего, не был нанесен лишь с намерением оскорбить. Верзила врезал так, что я повалился набок, как когда-то от камня, брошенного с высокой стены Хеабурга, который расплющил мой шлем и лишил меня сознания. В глазах потемнело, голова закружилась, а череп заполнили гул, тьма и боль. Наверное, это было к лучшему, потому как я не чувствовал, как с меня срывают амулет-молот, снимают пояс с Осиным Жалом, сдирают кольчугу, стягивают сапоги, рубаху и пинают мое нагое тело. Я слышал гогот, чувствовал, как на меня льются теплые струи мочи. Потом меня подняли на ноги. Голова все еще гудела. Враги связали мне руки перед собой и привязали веревку к хвосту лошади Ваормунда. Хвост жеребца они разделили на две косицы и заплели петлю веревки между ними так, чтобы она не соскользнула.
Ваормунд, возвышаясь надо мной, плюнул мне в лицо.
— Лорд Этельхельм хочет поболтать с тобой, — сообщил он, — а его племянник желает послушать, как ты кричишь.
Я не ответил. Рот заполняла кровь, одно ухо болело, я покачивался от головокружения. Наверное, я посмотрел на него одним глазом, потому что второй наполовину закрылся, и помню, как он снова плюнул и загоготал.
— Король Эльфверд заставит тебя визжать. Он в этом деле мастер.
Я продолжал молчать. Это взбесило его. Оскалившись от ярости, он пнул меня в живот. Я сложился пополам, не в силах вдохнуть, он ухватил меня за волосы и дернул.
— Король хочет убить тебя, — прорычал верзила, — я облегчу ему работу.
Сжав мою челюсть, он силой открыл ее, помедлил, потом плюнул мне в рот. Это его позабавило.
Он кинул Осиное Жало в ножнах одному из своих людей, но пояс с ножнами Вздоха Змея оставил при себе. Потом снял свой пояс с мечом, передал его высокому воину и препоясался моим. Приняв Вздох Змея у дружинника, разоружившего меня, он провел пальцем по клинку.
— Мой! — произнес он, почти кудахча от радости. — Мой!
Я едва не заплакал. Вздох Змея! Я владел им почти всю свою жизнь, равных этому мечу было не сыскать во всем мире. Этот клинок выковал Элдвульф Кузнец, над ним сотворили заклятия воин и женщина, а теперь я его потерял. Я смотрел на блестящее яблоко со сверкающим в нем крестом Хильды и чувствовал отчаяние и бессильную ненависть.
Ваормунд приложил лезвие моего собственного меча к моей шее, и на краткий миг мне показалось, что ярость подтолкнет его рассечь плоть, но вместо этого великан еще раз плюнул и сунул Вздох Змея в ножны.
— Возвращаемся на дорогу! — скомандовал он своим. — По коням!
Им предстояло ехать на восток, чтобы найти большую дорогу, а по ней отправиться на юг, в Лунден. По тому самому римскому тракту, который мы пересекли этим утром. Ваормунд провел своих через брешь в живой изгороди, поросшую со всех сторон терновником, и шипы впивались в меня, пока я тащился за его жеребцом.
— Эрслинг, топчи дерьмо от моей лошади! — крикнул мне Ваормунд.
Я брел, шатаясь, вниз по склону, оставшаяся после сенокоса стерня ранила мне ноги. Впереди ехали двадцать воинов, потом Ваормунд, а замыкали строй еще двадцать всадников. Два дружинника, оба с копьями, пристроились по бокам от меня. Был почти полдень, солнце стояло высоко и пекло, дорогу прочерчивали колеи с засохшей грязью. Мне хотелось пить, но все, что я мог проглотить, была кровь. Я споткнулся и протащился за конем с десяток шагов, обдираясь о комки земли и камни. Наконец Ваормунд остановился, обернулся в седле и расхохотался, глядя, как я с трудом поднимаюсь на ноги.
— Держись, эрслинг, — процедил он и ударил пятками так, что жеребец бросился с места вперед и я едва не упал снова.
От резкого толчка из раны на левом плече опять пошла кровь.
Дорога шла через буковую рощицу. Финан прятался где-то в этом лесу, и во мне зародилась робкая надежда, что он попытается отбить меня, но я напомнил себе, что у него всего шестеро воинов, а у Ваормунда сорок с лишним. Ублюдок знал, что я был не один. Я опасался, что он отрядит людей на поиски моих спутников, но, похоже, вполне хватило одного трофея. Слава была ему обеспечена, он мог с триумфом вступить в Лунден, где мои враги будут наблюдать, как я умираю в боли и страданиях.
Мы разминулись с двумя священниками и их слугами, которые пешком направлялись в Верламесестер. Сойдя на обочину, они смотрели, как я ковыляю.
— Утред Беббанбургский! — хвастливо объявил Ваормунд. — Утред Язычник! На пути к смерти!
Один из попов перекрестился, но никто не сказал ни слова.
Я снова споткнулся, упал, и конь волочил меня по дороге. Потом это произошло еще дважды. «Задерживай их! — твердил я себе. — Задерживай!» Хотя чем это может помочь, кроме того, что отсрочит мою смерть, я не знал. Ваормунд злился, но в итоге приказал одному из своих парней спешиться, и меня перекинули через освободившееся седло, хотя и оставили привязанным к хвосту лошади. Спешившийся воин шел рядом и развлекался тем, что шлепал меня по голой заднице, кудахча от смеха при каждом ударе.
Теперь мы двигались быстрее, и вскоре показалась римская дорога. Она шла с юга на север по широкой неглубокой долине, а вдали я заметил серебристый блеск реки Лиган. Земля здесь была жирной и плодородной, дававшей сочную траву и щедрые урожаи, с садами, полными наливных спеющих плодов, да еще и богатая ценной древесиной. Ваормунд приказал перейти на рысь, вынудив шлепающего по моей заднице стражника ухватиться за стремя и бежать рядом с лошадью.
— К наступлению темноты нужно быть в Лундене! — крикнул Ваормунд своим людям.
— Лорд, воспользуемся рекой? — предложил один из воинов.
Я хохотнул при этом «лорд». Он сам меня не услышал, зато человек, на лошади которого я ехал, снова шлепнул меня.
— Ненавижу лодки, — процедил Ваормунд.
— На корабле ведь быстрее получится? — продолжил воин. — Да и безопаснее.
— Безопаснее? — Ваормунд фыркнул. — Нам ничто не грозит. Единственное войско Красавчика стоит под Верламесестером, и толку от него ни на грош. — Он повернулся в седле, чтобы позлорадствовать, глядя на меня. — Да и что с лошадьми делать? — заметил верзила.
Я не мог понять, где ему удалось раздобыть коней. Он гнался за мной на корабле, и лошадей там не было. Тем не менее нашел сорок с лишним голов. Неужели успел обернуться в Лунден и разжиться лошадьми? Едва ли.
— Лорд, мы можем отвести лошадей обратно в Тотехам, — предложил воин. — А ты доставишь ублюдка в Лунден по реке, а?
— Придурки из Тотехама могут сколько угодно мочиться против ветра, — буркнул Ваормунд. — Их чертовы лошадки останутся у нас.
Я понятия не имел, где находится Тотехам, но явно где-то неподалеку. Я знал, что Мереваль стоит в Верламесестере, и предполагал, что Этельхельм направил отряды, чтобы наблюдать за ним и перехватывать его фуражиров. Возможно, такой отряд как раз стоит в Тотехаме, где Ваормунд и разжился лошадьми. Впрочем, какая разница? Я весь в крови, избитый и голый — пленник в руках врага, обреченный на гибель.
Я зажмурился, чтобы ни один из врагов не заметил слез. Когда передовые всадники выехали на римский тракт, копыта зацокали по камням. Мы повернули на юг, к Лундену. Дорогу здесь не обрамляли кустарники. Справа, по длинному склону, тянувшемуся до поросшего деревьями гребня, простирался скошенный луг, слева раскинулось еще одно покрытое стерней поле, а за ним виднелся лесистый холм, где мы дрались с рабами в залитом лунным светом амбаре. Стражник снова шлепнул меня по заднице и опять рассмеялся, я же держал глаза крепко зажмуренными, словно пытался окутать боль темнотой. Я знал, что придет новая боль. Ничего, кроме боли и смерти, не ждет меня в Лундене, где Урд, Верданди и Скульд, три не ведающие жалости норны, прядущие у подножия Иггдрасиля нити наших жизней, обрежут наконец мою.
Потом появился Финан.

Ваормунд полагал, что из отрядов Этельстана самым близким к Лундену является гарнизон Верламесестера, поэтому отряд шел на юг без разведчиков. У него были все основания считать здешние места безопасными, и он сполна наслаждался своим триумфом и предвкушал мою казнь.
Однако двое слуг Рэдвала добрались в ночи до Верламесестера, и Мереваль, сражавшийся рядом со мной на службе у Этельфлэд, отправил шестьдесят человек мне на выручку. Этот отряд двигался, как раз выслав вперед разведчиков. Они обнаружили Ваормунда, но не знали, сколько под его началом западносаксонских воинов, и осторожно последовали за врагом. Они видели мое пленение, но понятия не имели, что это я, потому пошли за Ваормундом дальше на восток и натолкнулись в буковой роще на Финана и остальных моих спутников.
Теперь, отбросив осторожность, они выскочили из леса с запада от римской дороги. Они скакали галопом, полуденное солнце отражалось от наконечников копий, клинков и от щитов, разрисованных эмблемой Этельстана в виде дракона, сжимающего молнию. Мчась через пастбище, их кони взметали крупные копья грязи, топот копыт показался вдруг оглушительным.
Дружинники Ваормунда устали, белая пена покрывала их коней. Несколько ударов сердца воины просто смотрели в недоумении, затем выхватили мечи и развернулись навстречу атаке, но их командир продолжал хлопать глазами. Я слышал крики, хотя были это возгласы удивления западных саксов или боевые кличи мерсийцев, сказать не берусь. Но именно вопли вывели Ваормунда из оцепенения. Он резко развернул коня прочь от нападающих, к покрытому стерней полю, лежавшему между дорогой и поросшим деревьями холмом. Его жеребец, к хвосту которого я был привязан, вздыбился. Ваормунд яростно ударил его шпорами, жеребец заржал, потом рванул с места. Моя лошадь последовала за ним, и, когда меня с силой сдернуло с седла, настал мой черед орать. Крики у меня за спиной стали громче — мерсийские всадники врубились в западных саксов. Я не видел ничего: ни крови на построенной римлянами мостовой, ни противников, сошедшихся в смертельной схватке. Я волочился по стерне, обдирая кожу о короткие острые травинки, подпрыгивая и стеная, и напрягал все силы, чтобы натяжение веревки не выдернуло мне руки из суставов. Потом я смутно различил, как другая лошадь поравнялась со мной. Земля взлетала из-под ее гигантских копыт, а надо мной вознесся меч.
Меч опустился. Я вскрикнул. Все померкло.

Недалеко от Беббанбурга есть пещера. Христиане утверждают, что там было спрятано тело святого Кутберта, когда даны разграбили Линдисфарену и монахи сбежали, унося мощи святого. Другие говорят, что Кутберт жил в этой пещере некоторое время. Но какая бы из этих историй ни была верна, то есть жив ли тогда был святой Кутберт или мертв, христиане все равно почитают пещеру. Иногда, во время охоты на оленя или вепря, я проезжаю мимо нее и вижу кресты, сплетенные из травы или камыша. Их оставляют люди, молящие святого о помощи. Это священное место, и я его ненавижу. Мы называем его пещерой, но на самом деле это массивный скалистый уступ. Он выпирает из холма, и поддерживает его одна маленькая каменная колонна. В непогоду человек может укрыться под этим уступом. Возможно, святой Кутберт так и делал. Но ненавижу я это место по другой причине.
Когда я был маленьким, лет шести или семи, отец отвел меня к пещере святого Кутберта и заставил забраться под большой уступ. С ним были еще пятеро, все воины.
— Сиди тут, мальчишка, — велел он. Потом взял у одного из своих людей боевой молот и нанес по колонне могучий звонкий удар.
Я уже представлял, как тяжелая скала падает на меня, и хотел закричать от страха, но знал, что, стоит мне хоть пискнуть, меня изобьют до крови. Я весь сжался, но молчал.
— Сиди тут, мальчишка, — повторил отец и во второй раз изо всех сил ударил по колонне. — Придет день, когда эта колонна треснет и скала упадет. Может быть, сегодня именно этот день. — Он бил снова и снова, а я все молчал. — Сиди тут, мальчишка, — в третий раз сказал отец. Потом сел на коня и умчался, оставив воинов сторожить меня. — Не разговаривайте с ним, — приказал он им. — И не давайте ему вылезти.
Дружинники повиновались.
К ночи спасать меня отправился отец Беокка, мой наставник, обнаруживший меня трясущимся от страха.
— Твой отец сделал это, чтобы научить тебя побеждать страх, — объяснил мне Беокка, — но тебе ничто не угрожало. Я молился блаженному святому Кутберту.
Той ночью и много других ночей я видел сон о том, как громадная скала падает на меня. Во сне она не обрушивалась, а медленно оседала, дюйм за дюймом; камень скрежетал, неотвратимо сползая. И во сне я был бессилен пошевелиться. Я смотрел, как скала приближается, сознавал, что она медленно расплющит меня, и просыпался с криком.
Много лет не снился мне тот кошмар, но в тот день он вернулся, и я пробудился с криком. Только на этот раз я лежал в крестьянской повозке, на подстилке из соломы, накрытый бордовым плащом.
— Господин, все хорошо, — произнес мягкий голос. Женщина ехала со мной в телеге, трясущейся по дороге на Верламесестер.
— Финан! — позвал я. Солнце, нестерпимо яркое, било мне в глаза. — Финан!
— Ага, тут я, — ответил Финан. Он скакал верхом рядом с повозкой.
Женщина склонилась надо мной, на мое лицо упала тень.
— Бенедетта, — проговорил я.
— Я здесь, господин, вместе с детьми. Мы все здесь.
Я закрыл глаза.
— Вздоха Змея нет, — сказал я.
— Не поняла, — отозвалась Бенедетта.
— Моего меча!
— Господин, мы вернем его, — пообещал Финан.
— Ваормунд?
— Верзила сбежал. Рванул на коне прямо в реку. Но я его найду.
— Это я найду его, — прохрипел я.
— Сейчас тебе нужно поспать, — заявила Бенедетта, положив нежную ручку мне на лоб. — Тебе нужно поспать, очень нужно.
Я уснул, и это хотя бы спасло меня от переполняющей боли. Я плохо помню тот день после того момента, как сверкающий меч Финана рассек веревку, которой меня привязали к жеребцу Ваормунда.
Меня привезли в Верламесестер. Помню, как, открыв глаза, я увидел над собой римскую арку восточных ворот, но потом, видно, снова провалился в сон или же потерял сознание от боли. Меня уложили в постель, помыли, смазали медом раны, коих оказалось множество. Мне снова снилась пещера, падающая скала грозила раздавить, но, вместо того чтобы закричать, я просто очнулся и увидел, что нахожусь в комнате с каменными стенами, освещенной коптящими свечами и тростниковым фитилем. Я пребывал в смятении. Некоторое время все, о чем я мог думать, — это о том, какими вонючими становятся свечи, когда сало, из которого они сделаны, протухает. Потом я почувствовал боль, вспомнил про свое унижение и застонал. Хотел снова провалиться в блаженное забвение, но кто-то положил мне на лоб мокрую тряпицу.
— Господин, не так-то просто тебя убить.
— Бенедетта?
— Да, это Бенедетта, — подтвердила женщина и дала мне попить слабого эля.
Я попытался сесть, она подложила мне под спину два набитых соломой мешочка.
— Мне стыдно.
— Тише. — Итальянка взяла меня за руку.
Я в смущении отдернул руку.
— Мне стыдно, — повторил я.
— Почему?
— Я — Утред из Беббанбурга. Меня унизили.
— А я — Бенедетта из ниоткуда, — заявила женщина. — Меня унижали всю мою жизнь, насиловали всю мою жизнь, держали в рабстве всю мою жизнь. Но мне не стыдно.
Я зажмурился, чтобы не заплакать, а она снова взяла меня за руку.
— Если ты связан, — продолжила Бенедетта, — то зачем стыдиться того, что сделал с тобой сильный? Это ему должно быть стыдно.
— Ваормунд. — Я произнес это имя спокойно, как бы пробуя на вкус.
— Ты убьешь его, — пообещала итальянка. — Как я убила Гуннальда Гуннальдсона.
Я позволил ей держать мою руку, но отвернулся, чтобы она не видела моих слез.
Мне по-прежнему было стыдно.

На следующий день Финан принес мою кольчугу, Осиное Жало и пояс, на котором висели ножны от Осиного Жала, принес сапоги и мой помятый старый шлем. К числу потерь относились порванная кольчуга, исчезнувший амулет и Вздох Змея.
— Господин, это мы сняли с убитого. — Финан положил Осиное Жало и шлем на кровать.
Я порадовался, что это был не мой лучший боевой шлем с серебряным волком на гребне, потому что тогда волк Беббанбурга был бы поруган.
— Шести или семи ублюдкам удалось ускользнуть, — продолжил ирландец.
— Со Вздохом Змея.
— Да, со Вздохом Змея. Но мы обязательно вернем его.
На это я ничего не ответил. Осознание моей неудачи было слишком острым, слишком сильным. О чем я думал, отплывая из Беббанбурга? Что смогу пронизать королевство западных саксов и вырезать гниль из самого его сердца? Враги оказались сильны. За Этельхельмом стоит армия, у него есть союзники, его племянник — король Уэссекса. Мне повезло, что удалось уйти живым, но стыд поражения терзал меня.
— Сколько убитых? — спросил я у Финана.
— Мы прикончили шестнадцать ублюдков, — радостно доложил он. — И взяли девятнадцать пленников. Двое мерсийцев мертвы, еще несколько тяжело ранены.
— Ваормунд, — произнес я. — У него Вздох Змея.
— Мы вернем меч, — снова пообещал Финан.
— Вздох Змея, — вполголоса проговорил я. — Его клинок был выкован на наковальне Одина, раскален в огне Тора и охлажден в крови врагов.
Финан посмотрел на Бенедетту, та пожала плечами, как бы допуская, что я брежу. Возможно, так оно и было.
— Ему нужно поспать, — сказала она.
— Нет, ему нужно сражаться, — возразил Финан. — Он — Утред Беббанбургский. Ему не пристало валяться в постели и жалеть себя. Утред Беббанбургский облачается в доспехи, препоясывается мечом и несет смерть своим врагам.
Ирландец стоял на пороге комнаты, солнце горело у него за спиной.
— У Мереваля тут пять сотен воинов, которым нечем заняться. Они болтаются тут, как дерьмо в ведре. Пора повоевать.
Я не ответил. Тело мое болело. Сердце болело. Я смежил веки.
— Мы дадим бой, — заявил Финан. — А потом вернемся домой.
— Быть может, мне следовало умереть, — пробормотал я. — Быть может, пришло время.
— Не мели чепуху! — рявкнул мой друг. — Богам твой гнилой труп в Валгалле не нужен. По крайней мере, пока. Они с тобой еще не покончили. Как ты сам всегда нас учишь: Wyrd bið ful ãræd?  — Благодаря ирландскому говору он забавно коверкал слова. — Так вот, судьба твоя еще не свершилась. Боги не оставили бы тебя в живых, не будь у них своего умысла. Ты — лорд! Так что поднимайся на свои чертовы ходули, вооружайся мечом и веди нас на юг.
— На юг?
— Потому что там засели твои враги. В Лундене.
— Ваормунд, — пробормотал я и внутренне вздрогнул, вспомнив о пережитом близ зарослей терновника на ячменном поле, как Ваормунд и его присные хохотали и мочились на мое избитое нагое тело.
— Ага, он должен быть в Лундене, — процедил Финан. — Наверняка побежал домой к своему хозяину, поджав хвост.
— Этельхельм, — сказал я, называя имена врагов.
— Говорят, он тоже там. Вместе с племянником.
— Эльфверд.
— Три человека, которых ты должен убить. А этого не сделаешь, пролеживая задницу в кровати.
Я снова открыл глаза:
— Какие новости с севера?
— Никаких, — отрезал Финан. — Король Этельстан перекрыл главную дорогу под Линдкольном, чтобы предотвратить распространение чумы на юг. И остальные дороги тоже.
— Чума, — повторил я.
— Да, чума. И чем скорее мы приедем домой и узнаем, кто жив, а кто умер, тем лучше. Но я не позволю тебе вернуться на родину побитым псом. Ты добудешь Вздох Змея, перебьешь врагов и только тогда поведешь нас домой.
— Вздох Змея, — повторил я, и мысль о том, что этот великий клинок в руках у врага, заставила меня сесть.
Бенедетта подала руку, чтобы помочь, но я отказался. Спустив ноги на устланный сеном пол, я судорожным рывком поднялся.
— Помоги мне одеться, — потребовал я. — И подыщи для меня меч.
Потому что мы отправлялись в Лунден.

— Нет! Нет, мы не идем в Лунден, — заявил Мереваль на следующее утро.
Нас собралась дюжина. Мы сидели во дворе большого верламесестерского господского дома, очень похожего на дом в Сестере, что неудивительно, поскольку и тот и другой построили римляне. Люди Мереваля перетащили на солнечную сторону скамьи, на которых разместились двенадцать человек. Однако поблизости находилось еще около сотни, слушавших нас. Слуги разнесли эль. У порога рыли землю несколько кур, сонная собачонка наблюдала за ними. Финан сел справа от меня, отец Ода — слева. Остальной совет состоял из двух священников и командиров отряда Мереваля. Чувствовал я себя отвратительно. Я знал, что мое тело будет болеть много дней. Левый глаз наполовину заплыл, левое ухо запечатал сгусток крови.
— Сколько воинов в гарнизоне Лундена? — уточнил отец Ода.
— По меньшей мере тысяча, — ответил Мереваль.
— Им нужно две тысячи, — сказал я.
— А у меня всего пятьсот, — заметил Мереваль. — И часть из них больные.
Мне нравился Мереваль. Трезвый, разумный человек. Я знал его много лет, теперь он поседел, а проницательные глаза прятались в сетке глубоких морщин. Вид выдавал беспокойство, хотя он и смолоду всегда выглядел встревоженным. Хороший и преданный воин, командовавший личной дружиной Этельфлэд и руководивший ее защитой с непоколебимой верностью и похвальной осмотрительностью. Он был не из тех, кто идет на риск, и, вероятно, это положительное качество для человека, главной задачей которого является защита. Этельстан доверял ему, почему и поставил во главе отборного войска, захватившего Лунден. Но потом Мереваль потерял город, введенный в заблуждение ложным известием о наступающей через Верламесестер армии.
И вот теперь он оборонял стены этого города, а не могучие укрепления Лундена.
— Какая задача поставлена перед тобой? — осведомился я.
— Не дать подкреплениям из Восточной Англии достичь Лундена.
— Они пойдут не по дороге, — напомнил я. — Их перебрасывают на кораблях, и мы наблюдали за их прибытием. Судно за судном, полные воинов.
Мереваль нахмурился, хотя для него едва ли являлось тайной то, что Этельхельм использует корабли для усиления лунденского гарнизона.
— У Мерсии кораблей нет, — заявил он как будто в оправдание своей неспособности перекрыть поток подкреплений.
— Значит, ты просто сторожишь дороги, ведущие из Восточной Англии?
— Не имея кораблей, это единственное, что мы можем сделать. Еще мы высылаем дозоры наблюдать за Лунденом.
— И за Тотехамом? — уточнил я. Я не знал точного расположения Тотехама, но из услышанного мною сделал вывод, что он где-то между Лунденом и Верламесестером.
Догадка оказалась верной, потому как вопрос вызвал неуютную заминку.
— В Тотехаме маленький гарнизон, — ответил наконец командир по имени Хеорстан. То был средних лет воин, выполнявший при Меревале роль заместителя. — Слишком маленький, чтобы доставить нам неприятности.
— Какой именно?
— Семьдесят пять, допустим.
— Значит, семьдесят пять человек из Тотехама неприятностей вам не доставляют, — с иронией продолжил я. — Тогда чем они занимаются?
— Наблюдают за нами, — пробурчал один из воинов Мереваля. Тон у него был недовольный.
— А вы попросту делаете вид, что их не существует? — Я посмотрел на Мереваля.
Снова повисла неуютная пауза. Кое-кто из сидевших на скамьях заерзал и уткнулся взглядом в пыльную площадь. Это говорило о том, что они уже предлагали напасть на Тотехам, но Мереваль отверг идею.
— Если Этельхельм вышлет войско из Лундена, чтобы атаковать короля Этельстана, — начал один из священников, явно стараясь вывести Мереваля из затруднительного положения, — мы последуем за ним. Об этом тоже говорится в нашем приказе. Мы нападем на это войско с тыла, а король ударит в лоб.
— А где король Этельстан? — спросил я.
— Охраняет Темез, — сказал Мереваль. — Во главе двенадцати сотен воинов.
— Охраняет! — подчеркнул поп, все еще пытаясь оправдать бездеятельность Мереваля. — Король наблюдает за Темезом, как мы наблюдаем за дорогами на Лунден. Король Этельстан настаивает, чтобы мы не предпринимали ничего, способного вызвать войну.
— Война уже идет, — веско бросил я. — Два дня назад погибли люди.
Священник, толстяк с венчиком каштановых волос, отмахнулся от этих смертей как от не стоящих внимания.
— Стычки случаются, это так, — заявил он. — Но король Этельстан не вторгается в Уэссекс, а войска лорда Этельхельма не вступают покуда в Мерсию.
— Лунден принадлежит Мерсии, — настаивал я.
— По праву да, — сказал поп досадливо. — Но со времен короля Альфреда там стоял гарнизон из западных саксов.
— Поэтому вы оттуда и ушли? — обратился я к Меревалю. Это был грубый и жестокий вопрос, напоминающий ему о глупости, которую он совершил, покинув город.
Мереваль вздрогнул, понимая, что все собравшиеся на площади слушают наш спор.
— Лорд Утред, а ты никогда не принимал неудачных решений?
— Принимал, и ты это знаешь. Ты только что спас меня от последствий худшего из них.
Тут он улыбнулся:
— Это сделал Бритвульф. — Он кивнул на молодого человека слева от себя.
— И сделал хорошо, — с чувством заявил я, заслужив улыбку Бритвульфа, которого Мереваль поставил во главе спасшего меня отряда.
Это был самый молодой из командиров Мереваля. Он привел с собой больше воинов, чем другие, далеко за сотню, и должен был бы стать заместителем Мереваля, но возраст и неопытность сыграли против него. Был он рослый, темноволосый, крепкого сложения и разбогател совсем недавно, буквально за пару месяцев до того дня, унаследовав владения отца. Финану он пришелся по душе. «У него больше серебра, чем мозгов, — сказал мне ирландец. — Но этот ублюдок спуску не даст. Так и рвется в бой».
— Бритвульф спас тебя, — продолжил Мереваль. — А теперь ты пытаешься спасти меня от моего неправильного решения?
— Это не было неправильное решение, — отрезал Хеорстан. Очевидно, что заместитель Мереваля полностью разделяет его осторожную тактику. — У нас не оставалось выбора.
— Вот только никакой вражеской армии не существовало! — с гневом напомнил Бритвульф.
— Мои разведчики были уверены в том, что видели, — сердито ответил Хеорстан. — Они заметили людей на дороге из…
— Хватит! — рявкнул я, прервав его. Мне не полагалось руководить этим советом, но стоило командирам начать спорить о прошлых ошибках, и мы никогда не придем к общему решению, что предпринимать дальше. Я обратился к Меревалю: — Скажи, раз нет войны, то что есть?
— Идут переговоры, — ответил он.
— В Элентоне, — дополнил пухлый священник.
Элентон был городом на Темезе, в том месте, где река служит границей между Уэссексом и Мерсией.
— Этельстан в Элентоне? — уточнил я.
— Нет, лорд, — ответил священник. — Король счел неразумным отправляться туда самому, поэтому его представляют послы. Сам он находится в Викумуне.
Викумун — селение в холмах к северу от Темеза, тогда как Элентон располагался на южном берегу реки. Оба городка находились на расстоянии недлинного перехода от Лундена. В самом ли деле Этельстан хочет заключить договор с Эльфвердом? Не исключено. Но ему хотя бы хватило здравого смысла не подвергать себя риску пленения, отправившись на территорию сводного брата.
— О чем же ведут переговоры отправленные им послы? — осведомился я.
— О мире, конечно, — с удивлением ответил поп.
— Отец Эдвин только что из Элентона, — пояснил Мереваль, кивком указав на священника.
— Где мы пытаемся прийти к соглашению и молимся, чтобы не случилось войны, — добавил отец Эдвин.
— Король Эдуард сделал глупость, — заметил я резко. — Он завещал Уэссекс Эльфверду, а Мерсию Этельстану, и оба желают заполучить страну соседа. Какой же тут возможен мир? — Я выждал, но никто не взял слова. — Разве Эльфверд отречется от Уэссекса? — (И снова все промолчали.) — Или Этельстан согласится передать Эльфверду бразды правления Мерсией? — Я понимал, что ответа на этот вопрос ждать не стоит. — Так что мира не будет, — напрямик рубанул я. — Послы могут толковать сколько угодно, но исправлять допущенную Эдуардом глупость предстоит при помощи мечей.
— Люди доброй воли стараются прийти к соглашению, — вяло запротестовал отец Эдвин.
Я не удостоил эту реплику ответом. Мне не требовалось объяснять, что добрая воля Этельхельма не распространяется за пределы его семьи. Воины продолжали сидеть, опустив глаза, и явно не желали возобновлять былой спор о том, как стоило Меревалю распорядиться вверенным ему войском. Для меня, да и, возможно, для самого Мереваля, было очевидно, что он проявил чрезмерную осторожность.
— У кого больше воинов, у Этельхельма или у Этельстана? — задал вопрос я.
Некоторое время никто не отзывался, хотя все знали ответ.
— У Этельхельма, — признал наконец Мереваль.
— Так чего ради Этельхельму вести переговоры? Если у него больше людей, почему он не атакует? — Снова все промолчали, и я продолжил: — Он ведет переговоры, потому что они позволяют ему выиграть время. Время, чтобы собрать большую армию в Лундене, подтянуть всех своих сторонников из Восточной Англии. И он будет говорить до тех пор, пока войско его не разрастется настолько, что у Этельстана не останется шансов разбить его. Король Этельстан стережет Темез?
— Да, — подтвердил Мереваль.
— С двенадцатью сотнями воинов? Которые все рассредоточены по реке?
— Им необходимо удерживать все мосты и броды, — признал Мереваль.
— А как много западных саксов караулят южный берег Темеза?
— Тысячи две, может, три, — неуверенно предположил Мереваль. А потом перешел в нападение: — А что, по-твоему, следует предпринять королю Этельстану?
— Перестать болтать и начать драться, — отрезал я, и со скамей послышался гул согласия. Я заметил, что первым закивали младшие, хотя и пара бывалых воинов тоже высказались в поддержку. — Ты говоришь, король в Викумуне? Тогда ему следует напасть на Лунден прежде, чем Этельхельм ударит первым.
— Лорд Утред прав, — поддержал Бритвульф. Это заявление не вызвало возражений, и, приободренный этим молчанием, молодой командир продолжил: — Мы тут сидим и ничего не делаем! Враги не отправляют людей по дорогам, так что нам остается только жиром зарастать! А нам нужно сражаться!
— Но как? — осведомился Мереваль. — И где? Армия Уэссекса почти вдвое больше мерсийской!
— И если ты будешь и дальше ждать, она станет больше втрое, — напомнил я.
— Так ты-то что предлагаешь? — спросил Хеорстан. Он не забыл, как я оборвал его прежде, и этот вопрос прозвучал в его устах издевкой, даже вызовом.
— Я отрубил бы Уэссексу голову, — был мой ответ. — Ты говоришь, что Этельхельм и его эрслинг-племянничек обретаются в Лундене?
— По слухам, да, — подтвердил Мереваль.
— Я побывал недавно в Лундене, — продолжил я. — И убедился, что парни из Восточной Англии не хотят воевать. У них нет желания умирать за Уэссекс. Им хочется поспеть домой к сбору урожая. Если мы отрубим Уэссексу те две головы, восточные англы будут нам только благодарны.
— Две головы? — переспросил отец Эдвин.
— Этельхельм и Эльфверд, — процедил я. — Мы найдем их и убьем.
— Аминь, — подхватил Бритвульф.
— А теперь поведай, — вмешался Хеорстан, в тоне которого по-прежнему звучал вызов, — как мы это сделаем.
И я ему поведал.

— Я был очень крупным младенцем, — сообщил мне Финан позже в тот день.
— Очень крупным? — Я недоуменно уставился на него.
— Так моя матушка говорила! По ее словам, это было все равно что поросенка родить. Бедная женщина. Рассказывают, она жутко визжала, производя меня на свет.
— Какая ценная информация, — съехидничал я.
— А на самом деле я не такой уж и здоровяк получился. Не чета тебе, верзила!
— Скорее хорек, чем поросенок, — заметил я.
— Присутствовала при моем рождении одна мудрая женщина, — продолжил Финан, не обратив внимания на мою иронию. — Она умела читать по крови.
— Как это?
— Ну, видеть будущее, понятное дело! Она посмотрела на кровь на моем крошечном тельце, прежде чем меня обмыли.
— На крошечном тельце, — повторил я и рассмеялся. От хохота заныли переломанные ребра. — Но это ведь колдовство, а мне казалось, что ирландцы сплошь христиане?
— Христиане. Мы просто не прочь приправить христианство щепоткой безобидного колдовства. — Он усмехнулся. — Та женщина сказала, что я проживу долгую жизнь и умру в собственной постели.
— Так и сказала?
— Именно так, — подтвердил Финан. — А та мудрая женщина никогда не ошибалась! А едва ли у меня найдется в Лундене собственная постель, а?
— Держись подальше от кроватей и будешь жить вечно, — посоветовал я. «А мне следует избегать ячменных полей», — мелькнула у меня мысль.
Я понимал, чего ради Финан рассказал мне о пророчестве той мудрой женщины. Он старался приободрить меня. Старый друг знал, что я не хочу возвращаться в Лунден, а Мереваля побуждаю атаковать только потому, что люди ждут, что я поведу их в бой. На самом же деле я хотел всего лишь вернуться домой: поскакать по большой дороге в Нортумбрию и обрести безопасность под защитой беббанбургских стен.
Но, стремясь к покою родных владений, я также желал и восстановить честь. Я был унижен, а мой меч похищен. Финан, постоянно подбивавший меня вернуться домой, теперь призывал снова пойти в бой. Крылось ли дело и в его чести тоже?
— Это очень опасно, — напомнил я ему.
— Еще бы не опасно! Вся жизнь опасна! Но разве мы позволим этому ублюдку Ваормунду похваляться, что он победил тебя?
Я не ответил, но думал о том, что всем суждено умереть, а когда мы умрем, от нас останется только честь. Так что, хочу я того или нет, мне предстояло идти в Лунден.
Именно поэтому сто восемьдесят из подчиненных Мереваля принялись тем вечером скоблить щиты. Достаточного количества извести, а уж тем более смолы при нас не имелось, так что, вместо того чтобы перекрасить щиты, воины соскабливали с них ножами и теслами эмблему Этельстана в виде дракона с молнией в лапах. Когда ивовые доски были полностью вычищены, при помощи раскаленного клейма на белесой древесине выжгли кресты. Символ получился грубоватый, не то что три короны, с которыми щеголяли восточные англы, и не прыгающий олень Этельхельма, но это было лучшее, что я смог придумать. Даже мне самому придется нести щит с христианским символом.
Дело в том, что нам предстояло отправиться в Лунден под видом восточных англов, прибывших на пополнение растущего гарнизона. Мереваль и Хеорстан возражали против плана, но их настойчивость ослабела, когда другие командиры как один высказались за то, чтобы атаковать, а не сидеть в Верламесестере. Окончательно убедили их два довода, и оба привел я, хотя в глубине сердца ни в один из них не верил. Я хотел отправиться домой, но меня связывала клятва и желание вернуть Вздох Змея.
Первый довод заключался в том, что, пока мы ждем, войско Этельхельма неотвратимо набирает силу. Это была правда, хотя гарнизон Лундена и так пугающе превосходил нас. Мереваль выделил мне сто восемьдесят человек, и нам предстояло напасть на город, в котором размещалась по меньшей мере тысяча, а то и две воинов.
Такой перевес любого отвратил бы от идеи следовать за мной, но я привел второй довод, который убедил сомневающихся. Я рассказал про восточных англов, с коими встречался в «Мертвом дане», и об их нежелании воевать.
— Они там находятся только по приказу своего лорда, а не потому, что хотят драться, — сказал я.
— Но это не означает, что драться они не станут, — заметил Мереваль.
— Чего ради? — возразил я. — Западных саксов они ненавидят! Какая армия последней вторгалась в Восточную Англию?
— Уэссекская.
— А Восточная Англия — страна гордая, — напирал я. — Она лишилась короля, ею правили даны, но теперь Уэссекс дал им короля, и он местным не нравится.
— А мы понравимся им больше? — усомнился Мереваль.
— Они объединятся с врагом своего врага, — заявил я. Именно в это утверждение я и не особо верил.
Вполне вероятно, что часть восточных англов действительно перейдет на сторону Мерсии, тогда как остальные предпочтут не воевать вовсе. Однако сложно убедить людей восстать против своего господина. Они держат от него землю, обращаются к лорду за провизией в трудные времена, за серебром во времена хорошие, и даже, если лорд служит жестокому и подлому королю, он остается их господином. Быть может, особого рвения в бою они не проявят, но сражаться будут. Мне эта правда была известна, и Меревалю тоже, но в конце концов его удалось убедить. А может быть, убедили его вовсе не мои доводы, а пламенная речь отца Оды.
— Я из Восточной Англии, и я дан, — начал он. При этих словах послышался ропот, но Ода, высокий и строгий, даже бровью не повел. В нем ощущались сила и властность, и ропот постепенно стих. — Меня воспитывали как язычника, но милостью Господа нашего Иисуса Христа я отыскал дорогу к Его престолу и стал одним из Его служителей. Мой народ — христиане! У меня нет отечества. Я сбежал из Восточной Англии, чтобы жить в Уэссексе, где служил в доме Этельхельма. — Тут люди снова загудели, но негромко и замолчали сразу же, как только Ода воздел руку. — И в доме Этельхельма, — продолжил он, убедившись, что его слышат во всех концах площади, — я заглянул в лицо зла. Я видел лорда без чести и принца, в коего вселился дьявол. Эльфверд, — это имя сорвалось с уст Оды как плевок, — мальчик жестокий, мальчик лживый и грешный! Я снова сбежал, на этот раз в Мерсию, где нашел принца боголюбивого, человека чести. Я нашел короля Этельстана!
Теперь слушатели загудели одобрительно, но Ода снова вскинул руку, призывая к тишине, и продолжил:
— Восточные англы будут воевать! Но что такое Восточная Англия? Разве это страна? Ее последний саксонский король умер поколение назад, ею правили даны, а теперь западные саксы! Это народ без страны, но желающий ее обрести. В Писании святой Петр говорит нам, что не имеющие своей страны принадлежат к стране Божьей. И в той стране Бог наш господин и наш правитель, а Этельстан Мерсийский — орудие в руках Его. И обездоленные из Восточной Англии пойдут за нами! Они будут сражаться за нашего Бога, потому что хотят жить в Божьей стране и быть Божьим народом. Таким, как мы!
Я только ошеломленно смотрел, как люди встают и разражаются восторженными криками. Мне не потребовалось больше ничего говорить, потому как отчаянная вылазка горстки воинов в Лунден превратилась вдруг в священную миссию. Дай людям волю, они поскакали бы в Лунден в тот же самый миг, в ожидании, что восточноанглийские войска Этельхельма переметнутся к нам, едва завидев наши знамена.
Даже Мереваль позволил себя убедить, хотя врожденная его осторожность никуда не делась.
— Мы можем победить, если Бог с нами, — допустил он. — Но король Этельстан должен знать.
— Ну так сообщи ему.
— Я уже отправил гонца.
— Этельстан может отменить поход? — с вызовом спросил я.
— Если пожелает, то да.
— И нам придется ждать его ответа? Ждать, пока его советники наспорятся всласть?
Тон мой был язвительным, но в душе я наполовину хотел, чтобы Этельстан запретил это безумие. Но отец Ода снова воззвал к решимости.
— Я убежден, что Бог дарует нам победу, — заявил он Меревалю. — Даже если нас поведет язычник.
— Даже под моим началом? — уточнил я.
— Именно. — Священник произнес это так, как если бы ему под нос сунули что-то зловонное.
— Ты уверен, что такова Божья воля? — спросил у него Мереваль.
— Я знаю, что это Божья воля, — с жаром сказал Ода.
Вот так и получилось, что воины принялись соскребать краску со щитов и выжигать кресты на ивовых досках. Я же, глядя на них, спрашивал себя, не совершаю ли очередную ужасную ошибку. Враги в Лундене были многочисленны, мне же Мереваль выделил всего сто восемьдесят человек. Здравый смысл говорил, что я опрометчивый идиот, но стоило мне поддаться искушению и почти отказаться от дурацкого замысла, как тихий голосок принимался нашептывать, что успех возможен.
Этельхельм собирал войска в Лундене, потому что находился в безопасности под защитой крепких римских стен в городе достаточно большом, чтобы вместить его растущее войско. И он, без сомнения, надеялся, что Этельстан нападет на него там, ибо нет способа быстрее уничтожить неприятельскую армию, чем заставить ее лезть на каменные стены. Этельстан бросит своих людей на римские бастионы, и сотни их погибнут; уцелевших обратят в бегство и примутся истреблять на всей территории Мерсии. Эльфверд усядется на престолы Уэссекса, Мерсии и Восточной Англии и назовет их Инглаландом, а потом поведет новую, еще более многочисленную армию на завоевание моей родной Нортумбрии.
Но сила не только в числе. Люди из Восточной Англии могли следовать за Этельхельмом и признавать его племянника королем, но не любили ни того ни другого. Большинство восточных англов повиновались призыву Этельхельма, потому что ослушание грозило наказанием. Будучи побежденным народом, они питали враждебность к своим победителям. Если мне удастся проникнуть в центр Лундена и вырезать сердце Этельхельмовой армии, восточные англы не станут мне мстить. Однако половину лунденского гарнизона составляют западные саксы. Как поведут себя они? Неизвестно. Я знал, что многие из западносаксонских лордов возмущены богатством и амбициями Этельхельма и презирают Эльфверда как глупого и порочного юнца, но примут ли они сторону Этельстана?
Существовал шанс, пусть и ничтожно малый, что внезапный удар в самое сердце Лундена сможет решить проблему, созданную завещанием Эдуарда. Только вот истинная причина моего желания вернуться туда — присутствие в городе моего врага. Врага, унизившего меня. Врага, наверняка похваляющегося своим триумфом над Утредом Беббанбургским. Врага, захватившего мой меч.
Я шел мстить.

В тот вечер, когда мы скоблили и клеймили щиты, Финана со мной не было. Его с двумя нашими людьми и парой воинов Бритвульфа я оправил наблюдать за дорогой на Лунден. Велел им спрятаться рядом с трактом всего в двух милях к югу от Верламесестера. Там они и нашли густые заросли терновника, обещавшие надежное укрытие. Дозорные вернулись не прежде чем солнце склонилось к западу, отбрасывая длинные тени от стен Верламесестера.
Я был в господском доме с Меревалем, Хеорстаном и Бритвульфом. Старшие командиры нервничали. Вдохновленный пламенной проповедью отца Оды, Мереваль принял мой план, но теперь занимался исключительно тем, что выискивал в нем изъяны: противник слишком силен, стены Лундена слишком высоки, шанс на успех слишком мал. Хеорстан с ним соглашался, но не питал такой уверенности в нашей неудаче.
— У лорда Утреда слава победителя, — сказал он, склонив передо мной голову. — Быть может, нам стоит на него положиться?
Мереваль бросил на меня озабоченный взгляд.
— Если тебя разобьют до того, как я смогу ввести войска в город? — с сомнением спросил он.
— Я погибну, — отрезал я.
— И Бритвульф со своими людьми погибнет вместе с тобой, — уныло произнес Мереваль, — а за них отвечаю я.
— Мы застигнем врагов врасплох, — давил я. — Нападем ночью, когда бо́льшая их часть будет спать, — так же как сделали они сами. Проникнув внутрь, мы откроем ворота для тебя и твоих людей.
— Если ты станешь брать ворота приступом… — начал было Мереваль.
— Не буду! — перебил его я. — Караульные примут нас за отряд восточных англов, идущий на подкрепление.
— После наступления темноты? — Он указывал на слабые места плана, и, если говорить по правде, их было множество. — Люди, как правило, не путешествуют по ночам. Что, если караульные откажутся открыть ворота?
— Тогда мы подождем до утра. По сути, при свете дня будет даже проще. У нас ведь кресты на щитах. Нам останется только убедить их, что мы восточные англы, а не мерсийцы.
В этот самый миг в зал вошли Финан и один из воинов Бритвульфа. Оба буквально валились с ног, но Финан широко улыбался. Мы молча ждали, когда они подойдут ближе.
— Шестеро, — доложил ирландец, присоединившись к нам.
Мереваль недоуменно посмотрел на него, но я не дал ему времени задать вопрос Финану.
— Вас не заметили? — спросил я.
— Они скакали слишком быстро. — Финан взял со стола полупустой кувшин с элем и отхлебнул, потом предложил выпить своему спутнику. — И ничего не видели.
— Нас никто не заметил, — подтвердил воин Бритвульфа.
Звали его Витгар. Это был худощавый, смуглолицый человек с выпирающей челюстью и одним ухом. Второе срезала во время какой-то стычки секира дана, и неровный шрам наполовину скрывали длинные сальные волосы. Бритвульф, который пришелся мне по нраву, сказал, что Витгар — лучший и свирепейший из его воинов, и, глядя на него, я готов был поверить.
— Шестеро? — переспросил Мереваль, сбитый с толку нашим обменом репликами.
— Примерно час назад мы заметили шестерых всадников, во весь опор скачущих на юг, и все они были из здешнего гарнизона, — пояснил Финан.
— Но я запретил высылать дозоры! — возмутился Мереваль. — И уж тем более в такой поздний час!
— Все шестеро были дружинниками Хеорстана, — с угрозой добавил Витгар. Двоих из воинов Бритвульфа мы отправили с Финаном именно для того, чтобы они опознали всадников из сил Мереваля.
— Мои люди? — Хеорстан отступил на шаг.
— Да, — подтвердил Витгар. — Это были твои люди.
Потом он назвал всех шестерых. Имена он произносил медленно и очень жестко, не сводя взгляда с бородатой физиономии Хеорстана.
Хеорстан глянул на Мереваля, потом робко улыбнулся:
— Господин, я отправил их поразмять коней.
— Так, значит, эти шестеро должны были вернуться? — спросил я.
Хеорстан открыл было рот, но обнаружил, что сказать ему нечего, а потом понял — молчание работает против него.
— Я уверен, что они вернулись! — протараторил он.
Я извлек Осиное Жало из ножен и процедил:
— Ну так пошли за ними.
Хеорстан сделал еще один шаг назад.
— Я уверен, что вернутся… скоро, — залепетал он, потом умолк.
— Считаю до трех, — сообщил я. — И если хочешь жить, ты ответишь на мой вопрос прежде, чем я скажу «три». Куда они поехали? Один, два. — Я отвел Осиное Жало для удара.
— В Тотехам! — выдохнул Хеорстан. — Они поехали в Тотехам!
— По твоему приказу? — спросил я, все еще нацеливая Осиное Жало ему в живот. — Чтобы предупредить войско Этельхельма?
— Я собирался вам рассказать! — в отчаянии заверещал Хеорстан, глядя теперь с мольбой на Мереваля. — План лорда Утреда безумен! У него нет ни единого шанса сработать. Я не знал, как спасти наших людей от бойни в Лундене, поэтому решил предупредить Этельхельма, а потом рассказать все. Тогда вам пришлось бы отказаться от этой дурацкой затеи!
— Сколько платит тебя Этельхельм? — задал вопрос я.
— Ничего! — выпалил Хеорстан. — Никаких денег! Я просто пытался спасти наших людей! — Он смотрел на Мереваля. — Я собирался тебе рассказать!
— Ведь это твои разведчики выманили гарнизон из Лундена ложными вестями о приближающейся к Верламесестеру армии? — озвучил я свою догадку.
— Нет! — запротестовал Хеорстан. — Нет!
— Да! — Я дотронулся острием Осиного Жала до его пуза. — Если хочешь жить, ты скажешь, сколько заплатил тебе Этельхельм. — Я немного надавил на сакс. — Хочешь жить? Если скажешь, я пощажу твою шкуру.
— Признаюсь! — выкрикнул охваченный ужасом Хеорстан. — Он заплатил мне золотом!
— Три! — досчитал я и погрузил Осиное Жало ему в живот.
Хеорстан сложился пополам, а я, преодолевая боль в плечах, обеими руками дернул сакс наверх. Стон бородача перешел в сдавленный крик, когда он медленно повалился, обагряя кровью подстилку на полу. Он смотрел на меня, рот его открывался и закрывался, в глазах стояли слезы.
— Ты же обещал, что я буду жить! — ухитрился выдавить он.
— Обещал, — подтвердил я. — Только не уточнил, как долго.
Прожил он еще несколько мучительных минут, пока не истек кровью. Мереваль был потрясен, но не гибелью Хеорстана — ему слишком часто доводилось видеть смерть, чтобы сокрушаться из-за крови и предсмертных вздохов, — а фактом предательства Хеорстана.
— Я считал его другом! — воскликнул он. — Как ты узнал?
— Я не знал, но, если наш план могли выдать, я должен был знать. Поэтому и отправил Финана на юг.
— Но его ведь выдали! — заявил Мереваль. — Почему вы не остановили тех гонцов?
— Потому что я хотел, чтобы они достигли Тотехама, — объяснил я, обтирая лезвие Осиного Жала куском ткани. — Почему же еще?
— Ты хотел, чтобы… — начал Мереваль. — Но зачем? Зачем, бога ради?
— Потому что план, который я изложил тебе и Хеорстану, — сплошное вранье. Вот почему я хотел, чтобы враги узнали о нем.
— Так что же мы предпримем? — устало спросил Мереваль.
И я ему сказал. А на следующий день мы отравились на войну.

Часть четвертая
Вздох Змея

Глава 11

Рассвет принес туман, который стелился по лугам, перебирался через римские стены и сливался с дымом, поднимавшимся из очагов Верламесестера. Люди вывели лошадей на улицы, священник раздавал благословение близ бревенчатой церквушки. Десятки воинов преклоняли колени, внимая негромкой молитве и принимая прикосновение пальцев ко лбу. Женщины тащили ведрами воду из городских колодцев.
За время короткой летней ночи никто не попытался сбежать из Верламесестера. Мереваль удвоил караулы у городских ворот и на стенах. Этим воинам предстояло остаться здесь в качестве гарнизона, тогда как остальные — сто восемьдесят человек под моим началом и две сотни под командой Мереваля — нападут на врага в Лундене.
Я проснулся задолго до того, как заря посеребрила туман. Натянул кольчугу, препоясался взятым на время мечом. Потом мне оставалось только сидеть на улице и смотреть на мужчин, идущих в бой, и на провожающих их женщин.
Бенедетта устроилась рядом. Она ничего не говорила. Алайна, всюду ходившая за Бенедеттой по пятам, расположилась на противоположной стороне улицы и с тревогой наблюдала за нами. Девочка гладила найденного где-то котенка, но ни на миг не отрывала взгляда от нас.
— Значит, ты уходишь сегодня? — произнесла наконец Бенедетта.
— Сегодня.
— А что будет завтра? Послезавтра?
У меня не было ответа на эти настойчивые вопросы, так что я ничего не сказал. Ворона спорхнула с крыши, подобрала что-то на площади и улетела. Знак ли это? Я во всем искал предзнаменования этим утром: присматривался к каждой птице в тумане, пытался припомнить сны, но ни в чем не угадывал смысла. Я извлек взятый взаймы меч и посмотрел на клинок: нет ли какого послания в темной стали? Ничего. Я убрал меч. Боги молчали.
— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась женщина.
— Все слегка побаливает, но и только.
По правде, тело казалось онемевшим, плечи болели, мускулы ныли, ссадины жгли, щека внутри распухла, голова гудела, а ребра были все в синяках, если даже не переломаны.
— Не следует тебе идти, — твердо сказала Бенедетта и, не дождавшись от меня ответа, повторила: — Тебе не следует идти. Это опасно.
— Война вообще опасна.
— Мы вчера вечером разговаривали с отцом Одой, — продолжила она. — Он уверен, что твоя затея безумна.
— Безумна, — согласился я. — Но отец Ода хочет, чтобы мы атаковали. Именно он убедил Мереваля перейти в нападение.
— Отец говорит, что это безумие угодно Богу, поэтому на тебе благословение. — В ее голосе угадывалось сомнение.
Безумие, угодное Богу. Не потому ли мои боги отказываются подать мне знак? Это же безумие христианского Бога, а не их собственное! В отличие от христиан, настаивающих, что прочие боги ложны и даже вовсе не существуют, я всегда признавал силу пригвожденного Иисуса. Так, может, христианский Бог дарует нам победу? Или же мои боги, прогневанные этой моей надеждой, покарают меня?
— Но Бог не безумен, — продолжила Бенедетта. — И не желает твоей смерти.
— Христиане долгие годы молятся о моей погибели.
— Тогда это они безумцы, — решительно заявила она. А когда я улыбнулся, рассердилась. — Почему ты идешь? Скажи мне, почему?
— Чтобы вернуть мой меч, — заявил я, а ведь и сам не знал точного ответа.
— Тогда ты безумец. — Итальянка махнула рукой.
— Не важно, что иду я, — медленно проговорил я. — Мне не стоило бы брать с собой других.
— Потому что они погибнут?
— Потому что я приведу их к смерти, да. — Я помедлил и инстинктивно потянулся к амулету, но, естественно, не нашел его. — А может быть, к победе?
Бенедетта уловила неуверенность в последних моих словах.
— Во что ты веришь в глубине сердца? — спросила она настойчиво.
Я не мог признать правду, которая заключалась в том, что меня так и подмывало посоветовать Меревалю отменить поход. Проще всего было дать Этельхельму и Этельстану драться между собой, а самому отправиться на север, домой, в Беббанбург.
И все же существовал шанс, крохотный шанс, что если наш план удастся, то война закончится, толком и не начавшись. Мереваль вел две сотни всадников на юг, чтобы напасть на малочисленный гарнизон Этельхельма в Тотехаме. Потом ему предстояло двинуться на Лунден. К ночи он должен будет приблизиться к городу и обязательно наткнется на фуражирские отряды. Те побегут и донесут военачальникам Этельхельма о приближении вражеского войска. Затем, с наступлением темноты, его люди разведут костры, как можно больше, на пустошах в трех милях к северу от Лундена. Зарево от этих костров наверняка убедит гарнизон, что это колонна противника идет осаждать город. На заре военачальники будут во все глаза смотреть на север, готовые выслать дозоры на разведку. А еще выведут на стены как можно больше людей.
Именно в этот момент я намеревался войти в город со своим маленьким отрядом и нанести неприятелю такой же сокрушительный удар в живот, каким убил Хеорстана. Но в точности как плоть, обнимая клинок, не дает подчас его вытащить, так и нас окружат многочисленные воины Этельхельма. Отец Ода уверял, что восточные англы перейдут на нашу сторону, однако я предполагал, что это произойдет только в том случае, если мы убьем или пленим Этельхельма и его племянника, короля Эльфверда. Ради этого я и шел в Лунден: не только чтобы вернуть Вздох Змея, но и перебить моих врагов.
— Противник знает, что вы идете! — напомнила Бенедетта.
Я улыбнулся:
— Противник знает то, что я хочу ему сообщить. Именно поэтому мы позволили гонцам Хеорстана беспрепятственно скакать на юг, чтобы ввести врага в заблуждение.
— Но достаточно ли этого? — уточнила она. — Ввести врага в заблуждение? Хватит ли для победы? — В ее голосе звучала ирония. Я промолчал. — Ты солгал мне насчет себя, потому что ты не здоров! Твои ребра! Ты весь избит. Думаешь, ты способен сражаться? Признайся честно!
Я продолжал отмалчиваться. В глубине души ворочался червячок искушения преступить через данную Этельстану клятву. Чего ради убивать его врагов, даже если они и мои тоже? Если между Уэссексом и Мерсией разразится большая война, моя страна только выиграет. Всю свою взрослую жизнь я наблюдал, как Уэссекс набирает силу, побеждает данов, подчиняет Мерсию и завоевывает Восточную Англию. И все это ради воплощения мечты короля Альфреда о создании единой страны для всех народов, говорящих на языке саксов. Правда, Нортумбрия тоже говорила на этом языке, а Нортумбрия — моя родина, и ею правил последний языческий король в Британии. Желал ли я видеть Нортумбрию поглощенной более сильной державой, христианской страной? Уж лучше пусть Этельстан и Эльфверд воюют, ослабляя друг друга, размышлял я. Все это было верно, вот только я дал клятву и потерял меч. Иногда мы сами не знаем, почему поступаем так или иначе: нами руководит судьба, порыв или просто глупость.
— Ты молчишь, — укорила меня Бенедетта. — Не отвечаешь мне.
Я встал, поднял меч, с которым мне предстояло идти в бой, и ощутил острую боль утраты клинка, которого мне так не хватало. Я вогнал меч в ножны:
— Пора выступать.
— Но ты… — начала женщина.
— Я дал клятву, — резко перебил ее я. — И потерял меч.
— А что будет со мной? — спросила она, чуть не плача. — Что будет с Алайной?
Я склонился и посмотрел на ее красивое лицо.
— Я приду за тобой, — пообещал я. — И за детьми. Когда все закончится, мы вместе отправимся на север.
Я подумал об Эдит в Беббанбурге и отогнал эту неуютную мысль. На удар сердца меня подмывало коснуться щеки Бенедетты, вместо этого я отвернулся.
Потому что пришло время сражаться.

Точнее, пришло время снова проскакать по тропе паломников, пересечь большую дорогу, а затем реку Лиган. И это означало, что придется миновать вершину холма, где Ваормунд унизил меня. Мне едва хватило сил, чтобы заставить себя посмотреть вверх по склону на заросли кустарника, а уж на сухие колеи, по которым меня волокли, и вовсе не мог. Все болело. Финан скакал справа; свой видавший виды шлем он подвесил к луке седла, а глаза от восходящего солнца защищала сплетенная из соломы широкополая шляпа. Витгар, с которым Финан, похоже, сдружился, ехал рядом с ним. Они вели оживленный спор о лошадях. Витгар отстаивал точку зрения, что мерин всегда перегонит жеребца, а Финан твердил, что кони из Ирландии такие быстрые и смелые, что ни одна лошадь в мире с ними не сравнится, за исключением разве что Слейпнира. Витгар никогда не слышал про Слейпнира, поэтому Финану пришлось пояснить, что Слейпнир — это конь Тора о восьми ногах. Витгар на это заметил, что Слейпнир, должно быть, родился от паучихи, и оба расхохотались.
Я понимал, что на самом деле Финан пытается отвлечь меня болтовней. Он намеренно назвал Слейпнира конем Тора, хотя прекрасно знал, что скакун принадлежит Одину, и таким образом предлагал мне поправить его. Я промолчал.
Мереваль выехал первым, но повернул со своими двумя сотнями на юг по большой дороге, и, когда мы добрались до перекрестка и двинулись дальше на восток, его отряд уже скрылся из виду. Нас было сто восемьдесят человек, из которых шестьдесят принадлежали к воинам Бритвульфа. Возглавляли их сам Бритвульф и Витгар, самый опытный из его бойцов. Дюжина слуг, коим предстояло отвести коней обратно в Верламесестер, сопровождали нас вместе с вьючными лошадьми, нагруженными бочонками с элем и коробами с овсяными лепешками. Мои немногочисленные дружинники, все на захваченных у западных саксов конях, скакали за мной. Остальную часть войска составляли мерсийцы, вызвавшиеся добровольцами под воздействием проповеди отца Оды. Священник тоже был с нами, хотя я и возражал против его общества.
— Ты поп, — сказал я ему. — А нам нужны воины.
— Вам нужно, чтобы живой Христос был на вашей стороне, — яростно возразил Ода. — И не только Он.
— Что, и другие боги? — подначил его я.
— Вам нужен восточный англ, — ответил священник, пропустив мою насмешку мимо ушей. — Вы собираетесь выдать себя за людей Этельхельма, но не знаете ничего о его восточных владениях, ни одного из держателей. А я знаю.
Тут он был прав и потому скакал вместе с нами, хотя отказался как от кольчуги, так и от оружия. При мне был простой длинный меч с ясеневой рукоятью. У клинка, выданного мне Меревалем, имени не имелось.
— Господин, это добрый меч, — заверил он меня.
Да, меч был добрый, но не Вздох Змея.
Добравшись до Лигана, мы повернули на юг. Витгар выслал вперед разведчиков, те сообщили, что в деревне, где находится переправа через реку, воинов в красных плащах нет.
— Корабля тоже, — добавил один из разведчиков.
Я предполагал, что корабль, на котором Ваормунд гнался за мной, сел на мель. Возможно, так оно и было, но его явно успели снять.
— Брод вы пересекали? — уточнил я.
— Нет, господин. Мы делали то, что нам приказали: выясняли, есть ли в деревне враги. Нам сообщили, что они ушли два дня назад.
Сказать по правде, это была приятная новость. Меня не беспокоило, что люди Этельхельма обнаружат две сотни Мереваля. На самом деле нам даже хотелось, чтобы их нашли: гарнизон Лундена должен смотреть на север, наблюдая за Меревалем, тогда как мой, меньший, отряд заходил с противоположной стороны. Но чтобы подобраться с юга, нам требовались корабли и требовалось оставаться незамеченными.
Мы вброд перебрались через Лиган на восточноанглийский берег, потом снова повернули на юг, направляясь к лесному складу, где еще с «Бримвизы» видели четыре баржи, груженные дровами.
Три из них по-прежнему стояли там. Были они плоскодонные, для работы на реке, пузатые, с тупым носом и с рулевым веслом с лопастью размером с небольшую амбарную дверь. Все три судна имели мачты, но их сняли и уложили вдоль корпуса вместе со всеми снастями, включая реи и три аккуратно свернутых паруса. Банок не было, гребцы не сидели, а стояли, используя двенадцать уключин с каждого борта для работы длинными, тяжелыми веслами. То были жуткие, неуклюжего вида посудины, но способные довезти нас до Лундена. Я спешился, вздрогнув от боли в ребрах, и пошел к баржам.
— Вы их не возьмете! — Из дома близ навеса, под которым хранились бревна, выскочил раздраженный немолодой мужчина. Говорил он по-датски. — Вы их не возьмете!
— Ты нас, что ли, остановишь? — Это заявил Витгар, тоже на датском, что меня удивило.
Пожилой посмотрел на изрезанное шрамами лицо Витгара, и весь его пыл как рукой сняло.
— Как я смогу забрать их? — просительным тоном спросил он.
— Суда нужны лорду Этельхельму, — сказал я. — И он наверняка возвратит их.
— Лорду Этельхельму? — Мужчина пришел в замешательство.
— Я его двоюродный брат Этельвульф, — представился я, воспользовавшись именем младшего брата Этельхельма, до сих пор, как я надеялся, живого и здорового пленника в Беббанбурге.
Рука моя дернулась к амулету, чтобы отогнать дурные мысли о чуме на севере. Молота не было, зато при мне имелся кошель, сохраненный Финаном, и я дал владельцу барж рубленого серебра.
— Мы идем к моему кузену в Лунден, — сказал я. — Так что ищи свои корабли там.
Я заметил у него под кафтаном тонкую серебряную цепочку, потянул и обнаружил, что на ней привешен серебряный молот. Дед в тревоге попятился. На щитах у нас были выжжены кресты, и он явно опасался гнева христиан.
— Сколько возьмешь?
— За что, господин?
— За молот.
— Два шиллинга, господин.
Я дал ему три, потом повесил амулет себе на шею и коснулся указательным пальцем. Полегчало.
Одна из барж была наполовину нагружена штабелями поленьев. Мы разгрузили ее, потом стали дожидаться, когда закончится прилив. Я сидел на толстом дубовом бревне и глядел на реку, лениво несущую свои воды. Два лебедя скользили вверх по реке, влекомые приливным течением. Я размышлял про Эдит и про Бенедетту, когда раздавшийся за спиной голос вывел меня из раздумья.
— Господин, ты сказал, что мы люди Этельхельма? — Надо мной стоял Витгар.
— Не хотел, чтобы он пожаловался Этельхельму, — пояснил я.
Едва ли пожилой хозяин лесного двора стал бы слать гонцов в Лунден, но лучше бы в округе не толковали о мерсийском войске, погрузившемся на корабли.
— Кроме того, — продолжил я, — мы и есть теперь люди Этельхельма. И будем считаться таковыми, пока не начнем убивать настоящих его воинов.
У нас хватало захваченных красных плащей, а на щитах мы выжгли кресты. Я посмотрел на Витгара.
— Где ты выучил язык данов? — спросил я. Это было необычно для сакса.
Воин криво усмехнулся:
— Господин, я женат на женщине из этого племени. — Он коснулся уродливого шрама, оставшегося на месте левого уха. — Это ее муж сделал. Он забрал мое ухо, я — его женщину. Честный обмен.
— Воистину так, — согласился я. — Он остался жив?
— Пожил. Но недолго. — Витгар похлопал по рукояти меча. — Расчленитель позаботился об этом.
Я усмехнулся. Расчленитель — хорошее имя для меча, и этому мясницкому клинку скоро найдется много работы в Лундене.
Отлив начался только к полудню, но еще до крайней точки прилива, когда течение совсем ослабело, мы отшвартовали суда, шестами отвели их от пристани и отправились вниз по реке. Стоял очередной погожий летний день, слишком жаркий, чтобы ходить в кольчуге. Солнечные лучи играли на ряби, ленивый западный ветерок колыхал листья ив, а мы медленно, очень медленно спускались по течению. Использовали весла, но без особого успеха — мерсийцы непривычны к гребле. Я назначил Гербрухта на вторую баржу, а Беорнота на третью: будучи моряками, они знали свое дело. Их баржи ковыляли за нами, весла расплескивали воду и сталкивались, так что своему продвижению на юг мы более обязаны были течению реки и ускоряющемуся отливу.
Места впадения в Темез достигли к исходу дня, и тут-то я узнал предназначение четырех свай, вбитых в дно там, где рукава Лигана вливались в большую реку. К одной из свай была причалена баржа с сеном. Ее экипаж, всего три человека, дожидался смены направления движения воды. Не будь сваи, пришлось бы приткнуться к мели, а так они, привязанные к столбу, оставались на плаву. Это избавляло от необходимости ждать, пока подъем воды снимет их с мели, — можно воспользоваться первой, самой сильной волной прилива, чтобы идти в Лунден. Мы пришвартовались рядом и стали ждать.
Солнце палило. Ветер почти совсем стих. На небе ни облачка. Тем не менее на западе виднелось темное пятно, зловещее, как грозовая туча. То был висящий над Лунденом дым. «Город тьмы», — подумалось мне. Стало интересно, висел ли такой же дым над Беббанбургом, или же морской ветер просто сносит его вглубь материка? Потом я коснулся своего нового амулета, отвращая проклятие чумы. Я зажмурился и стиснул молот с такой силой, что он врезался в пальцы. Я молился Тору. Молился, чтобы ссадины мои зажили, чтобы ребра перестали болеть при каждом вздохе, чтобы раненое плечо не помешало разить мечом. Я возносил молитву за Беббанбург, за Нортумбрию, за сына, за весь народ на моей родине. Я думал о Берге и его причудливом грузе: королеве-беглянке и ее детях. Молился, чтобы чума обошла нас стороной.
— Ты молишься, — укорил меня Финан.
— Прошу оставить небо безоблачным, — сказал я, открыв глаза.
— Беспокоишься насчет дождя?
— Мне нужен лунный свет. Мы пойдем вверх по реке после захода солнца.
Было еще совсем светло, когда пришвартованные суда с силой развернулись на приливной волне. Мы отчалили от мощных свай и при помощи больших весел вышли в Темез, затем позволили приливу нести нас. По мере того как заходящее солнце расплывалось за пеленой дыма, небо на западе разгоралось ярким пламенем.
Движение по реке не было оживленным: только две другие баржи с сеном да несколько рыбачьих шаланд. Наши длинные весла скрипели в уключинах, придавая нам ход как раз достаточный, чтобы суда слушались руля. К этому времени воины Мереваля должны выбить врага из Тотехама и погнать на юг. Вскоре на пустошах загорятся костры, извещая Этельхельма, что противник на подходе. Пусть смотрит на север, молился я, пусть смотрит на север, пока мы подкрадываемся в ночи к городу тьмы.

Мы добрались до Лундена, ни разу не сев на мель: прилив благополучно нес нас по самым глубоким каналам. Мы шли не одни. Два корабля обогнали нас, один за другим, работая сверкающими в свете луны веслами. Оба были битком набиты людьми. Проходя мимо, передовой корабль нас окликнул, желая знать, откуда мы. Отец Ода прокричал в ответ, что мы люди Эалстана из Херутсестера.
— А где такой Херутсестер? — вполголоса спросил я.
— Я его выдумал, — честно признался священник. — Они не догадаются.
— Надеюсь, мы не опоздали! — крикнул воин со второго корабля. — Мерсийские девчонки нас уже заждались!
Он двинул бедрами, и его усталые гребцы с горем пополам издали клич. Два корабля ушли, превратившись всего лишь в тени на залитой лунном светом реке.
Город мы почуяли за несколько миль. Я смотрел на север, в надежде различить зарево костров Мереваля, но ничего не видел. Да если честно, и не ожидал. Пустоши лежали далеко, а вот Лунден постепенно приближался. Прилив завершался, и, проходя мимо восточного городского бастиона, мы налегали на большие весла. На бастионе горел факел, я разглядел бордовый плащ и красный отблеск на наконечнике копья. Пристани, как обычно, были заполнены судами. Один длинный корабль с крестом на высоком штевне стоял на причале у каменной стены близ дома, где жили мы с Гизелой. Я был уверен, что это корабль Ваормунда, но на террасе никого не заметил. Через щели в ставнях дома пробивался свет. Затем мы прошли дальше, и до меня донеслись голоса гуляк, горланящих песни в таверне «Мертвый дан». Миновав таверну, я стал подыскивать на пристанях место, где приткнуться. Пустой стоянки не оказалось, поэтому мы причалили к бортам других кораблей. Мы пришвартовали наши неуклюжие посудины к стоящим у берега судам. Из-под рулевой площадки одного из кораблей выполз человек.
— Вы кто такие? — раздраженно осведомился он.
— Войска их Херутсестера, — заявил я.
— А где это, Херутсестер?
— Севернее Эрслинга, — был мой ответ.
— Весельчак, — проворчал он. Потом, убедившись, что Видарр не причиняет никакого вреда его кораблю, только швартует наш, снова отправился на боковую.
На пристанях стояли часовые, но довольно далеко. Те же, кто наблюдал за нашим прибытием, не проявили особого интереса. Один дозорный прогулялся по длинной пристани, освещаемой факелами, вставленными в скобы в береговой стене. Он посмотрел через суда, к которым мы причалили, увидел, что баржи полны воинов, причем многие в приметных красных плащах, и спокойно вернулся на свой пост. Было очевидно, что в нашем появлении никто не видит ничего примечательного: мы выглядели просто запоздавшим ополчением Этельхельма из его владений в Восточной Англии.
— Интересно, сколько тут войск? — спросил у меня отец Ода.
— Слишком много.
— Спешишь ободрить? — отозвался поп, осеняя себя крестом. — Нам нужно знать, что происходит.
— Происходит то, что Этельхельм сосредотачивает самую мощную армию, какую только способен собрать, — проворчал я. — Может, две или три тысячи воинов, а то и больше.
— Трудновато ему будет прокормить эту ораву, — заметил Ода.
Это верно. Снабдить провиантом такую армию куда труднее, чем собрать.
— Вполне возможно, он планирует вскоре выступить, — предположил я. — Потом задавит Этельстана числом, и конец всему.
— Хорошо бы убедиться, что это так. — Не говоря больше ни слова, священник перелез на соседний корабль.
— Ты куда собрался? — окликнул я его.
— За новостями, понятное дело.
Он перебрался через два отделяющих нас от пристани корабля и направился к ближайшей группе часовых. Поговорив с ними довольно долго, Ода сотворил крестное знамение, видимо благословляя их, и пошел назад. Я помог ему подняться к нам на палубу.
— Часовые из восточных англов, — сообщил поп. — И они ропщут. Лорд Варин мертв.
— Ты, похоже, тоже расстроен.
— Я не питал к Варину неприязни, — уклончиво ответил отец Ода. Он отряхнул черную рясу и присел на низкий планширь баржи. — Варин не был плохим человеком, но его казнили за то, что он дал тебе сбежать. Едва ли он заслуживал такой судьбы.
— Казнили? Из-за меня?
— Ты вроде как удивлен?
— Еще бы!
Ода пожал плечами:
— Этельхельму известно, что ты поклялся убить его. Он боится этой клятвы.
— Боится клятвы язычника?
— Клятва язычника наделена дьявольской силой, — заявил Ода резко. — А человеку следует опасаться Сатаны.
Я посмотрел на другую сторону реки, где несколько мерцающих огоньков выдавали местоположение поселения на южном берегу.
— Если за мое бегство наказывают смертью, то Этельхельм наверняка казнит и Ваормунда? — заметил я.
Ода мотнул головой.
— Ваормунд — любимчик лорда Этельхельма, а Варин нет. Ваормунд — западный сакс, а Варин — нет. — Священник помедлил, глядя на воду.
Мы находились значительно ниже моста, но мне все равно хорошо было слышно, как река беспрестанно шумит, прорываясь между его узкими арками.
— Казнить его дали мальчишке, — мрачно продолжил Ода.
— Эльфверду?
— Лорда Варина привязали к столбу, а юнцу дали меч. Управился он не быстро. — Священник перекрестился. — Воинов заставили смотреть и предупредили их, что это заслуженное наказание за недостаточную бдительность. Лорда Варина не удостоили даже христианских похорон! Труп его бросили собакам, а что не сожрали псы, предали огню. В голове не укладывается, что Эльфверд — внук короля Альфреда! — Последние слова он произнес с горечью, потом добавил, как бы спохватившись: — Часовые считают, что армия скоро выступит.
— Ну конечно выступит.
Собрав мощную армию, Этельхельм должен кормить ее, а простейший способ сделать это — вторгнуться в Мерсию и взять всю провизию, какая найдется. На данный момент войско живет припасами, найденными на лунденских складах, и на том, что воины принесли с собой, но довольно скоро наступит голод. Без сомнения, Этельхельм еще надеется, что Этельстан нападет на Лунден, теряя мерсийцев под крепостными стенами. Только вот Этельстан не спешил облагодетельствовать противника, так что олдермену предстояло покинуть город и попытаться разбить врага в бою. И у западных саксов имелись все основания рассчитывать на победу. Их армия больше, намного больше, и вскоре эта армия отправится в поход.
— Сигналом должны послужить городские колокола, — продолжил отец Ода. — Когда они зазвонят, войска начнут стягиваться к старому форту.
— Готовые выступить, — проворчал я.
— Так и есть, — подтвердил священник. — Но это недовольная армия.
— Недовольная?
— Западные саксы обращаются с восточными англами как с рабами, да и христиане возмущаются.
— Они-то из-за чего? — Я невесело усмехнулся.
— Из-за архиепископа, — начал Ода, но осекся.
— Ательма?
— Говорят, его держат пленником здесь, во дворце. Почетным, видимо. — Он помедлил, нахмурившись. — И тем не менее поднять руку на служителя Божия!
Я давно подозревал, что архиепископ Контварабургский Ательм находится в оппозиции Этельхельму и его семейству, хотя и сам состоял с олдерменом в отдаленном родстве. Возможно, как раз в родстве и крылся ключ к его враждебности: он слишком хорошо знал Этельхельма и его племянника.
— Они не посмеют убить архиепископа, — предположил я.
— Еще как посмеют, — возразил Ода. — Скажут, что Ательм заболел. — Он снова перекрестился. — А потом сообщат, что он умер от горячки. Кто докажет, что это ложь? Но этого еще не случилось. Им нужно, чтобы архиепископ возложил на голову юнца шлем.
Эльфверд не мог считаться полноценным королем, пока не проведена церемония коронации, и Этельхельм наверняка настаивал, чтобы инкрустированный драгоценными камнями шлем Уэссекса возложил именно архиепископ Ательм. Участие в церемонии прелата меньшего ранга поставит под вопрос легитимность Эльфверда.
— Витан уже собирался? — уточнил я.
Прежде чем получить королевский шлем, Эльфверду требовалось одобрение витана.
— Кто знает? — Ода пожал плечами. — Может, и собирался. Но я подозреваю, что Этельхельм хочет созвать витан всех трех королевств и провозгласить Эльфверда королем всех саксов.
Священник нахмурился и обернулся, услышав громкие крики со стороны часовых, но это просто подошли две девицы. Шлюхи из какой-нибудь портовой таверны.
— Этельхельм опирается, само собой, на поддержку западносаксонских лордов, — продолжил Ода. — Восточные англы слишком запуганы для сопротивления, а чтобы привлечь на свою сторону мерсийцев, он должен сокрушить Этельстана. Как только это произойдет, он перебьет тех из мерсийских лордов, кто осмелится возражать ему, и раздаст их владения новым людям. Тогда род Этельхельма будет править всем Инглаландом.
— Но не Нортумбрией! — прорычал я.
— И как ты сумеешь отразить его вторжение? По силам тебе созвать три тысячи воинов?
— Нет. Даже половины от этого числа не соберу, — признал я.
— А он, вполне вероятно, приведет больше чем три тысячи, — сказал священник. — Что тогда ты будешь делать? Думаешь, стены Беббанбурга окажутся не по зубам таким полчищам?
— Этого не случится.
— Нет?
— Потому что завтра я убью Этельхельма, — заявил я.
— Не сегодня ночью?
— Завтра, — отрезал я.
Ода вопросительно вскинул бровь, но промолчал.
— Люди Хеорстана сообщили Этельхельму, что нас следует ожидать завтра, — пояснил я. — Он думает, что я попытаюсь пробиться через северные ворота, поэтому враги сосредоточат все внимание на укреплениях, обращенных к северу.
— То есть завтра они будут настороже, — заметил Ода.
— Как и сегодня ночью.
Ночь — это время, когда пробуждается зло, когда призраки и тени наполняют мир, когда страх смерти ощущается человеком наиболее остро. Этельхельм и Эльфверд скрываются в глубине дворца, стражники в красных плащах окружают их. Ни одному чужаку не позволят войти под дворцовую арку, если только он не принес чрезвычайной важности послание, но и тогда его разоружат перед воротами. Коридоры и залы полны воинов, как из дружины Этельхельма, так и королевской. Даже сумев пробиться через ворота, мы оказались бы в лабиринте переходов и дворов, кишащих врагами. С наступлением утра, когда злые духи уползут обратно в свои логова, двери дворца распахнутся, и Этельхельм наверняка отправится на свой наблюдательный пост на северной стене. Именно там я его и найду.
— И каким же образом ты завтра его убьешь? — поинтересовался Ода.
— Не знаю, — признался я.
Я и вправду пока не знал. Честно говоря, единственный мой план строился в расчете на счастливый случай, то есть его не было вовсе. Ночь выдалась теплая, но, подумав о том, что предстоит мне завтра, я поежился.

Рассвет пришел рано — летний рассвет, обещающий очередной безоблачный день, омраченный только висящим над городом дымом. Спал я плохо. Мы раскатали парус баржи на палубе, выставили часовых и улеглись. Всю короткую ночь я не знал покоя. Болели ребра, ныли плечи, саднила кожа. Должно быть, я все-таки задремал, но чувствовал себя по-прежнему уставшим, когда солнце взошло и вместе с ним с юго-запада задул свежий ветер. Я истолковал этот ветер как знак богов.
Там, в Верламесестере, мой план казался осуществимым. Пусть и не самым реальным, но осуществимым. По моим расчетам, пока люди Этельхельма будут выискивать меня взглядом с северной стены Лундена, мы поднимемся на холм со стороны реки. А что дальше? Я воображал, что застигну Этельхельма и его племянника где-то близ укреплений и, рассеяв внезапным натиском охрану, получу шанс убить обоих. Я надеялся, что их гибели будет достаточно, и, как только мы откроем ворота и впустим Мереваля в город, восточные англы примкнут к нам и помогут изгнать из Лундена западных саксов. Этельхельм правил, опираясь на страх, — без этого страха его власть рухнет.
Только вот теперь, по мере того как солнце поднималось над горизонтом, я не чувствовал ничего, кроме отчаяния. Лунден — полон врагов, и весь мой хрупкий расчет строился на том, что я сумею убедить кого-то из них перейти на нашу сторону. Это было безумие. Мы находились в городе, гарнизон которого насчитывал несколько тысяч воинов, а нас всего сто восемьдесят.
На заре Бритвульф и Витгар прогулялись по улицам. Я не знал, что они ушли, иначе остановил бы из опасения, что какой-нибудь из шести людей Хеорстана их узнает, но они вернулись благополучно и рассказали, что в ночи частенько вспыхивали драки.
— Западные саксы против восточных англов, — доложил Бритвульф.
— Всего лишь кабацкие свары. — Витгар пренебрежительно махнул рукой.
— Но есть погибшие, — добавил Бритвульф.
Оба уселись на палубе моей баржи и принялись точить мечи.
— Это ведь неудивительно? — продолжил Бритвульф. — Восточные англы ненавидят западных саксов — недавно они были врагами.
Не так много лет минуло с тех пор, как западные саксы вторглись в Восточную Англию и разбили датских ярлов. Вожди ссорились между собой, не в силах избрать нового короля после смерти Эорика, которого я прикончил в канаве за двадцать лет до кончины Эдуарда. Эорик запомнился мне пузатым человеком с поросячьими глазками. Он визжал, пока мы рубили его клинками, и перестал, только когда Вздох Змея нанес смертельный удар.
Так умер последний законный датский король Восточной Англии. Эорик пытался сохранить королевство, изображая из себя христианина в стремлении задобрить Уэссекс, но я помню, как лихорадочно сжимала его рука эфес сломанного меча в минуту смерти, чтобы попасть в Валгаллу. Он правил страной, населенной своими соплеменниками, датскими поселенцами, но их было меньшинство по сравнению с христианами-саксами, которые, по идее, должны были встретить войска короля Эдуарда с распростертыми объятиями. Многие из них так и делали, пока завоевание не омрачилось грабежами, насилием и убийствами. Теперь от обитателей Восточной Англии, и от датчан, и от саксов, требовали сражаться за Уэссекс, за Этельхельма и Эльфверда.
— Чертовы западные саксы, — буркнул Витгар. — Расхаживают по городу как у себя дома.
— Они тут хозяева, — сухо заметил Финан.
Разговор вели Финан, Бритвульф и Витгар, а я по большей части слушал. Бритвульф сообщил о том, как их окликнули при возвращении на пристань.
— Какой-то наглый мерзавец заявил, что мы идем не в ту сторону: нам вроде как следует отправляться на стены.
— И что ты ему ответил? — спросил я.
— Что мы, черт побери, куда хотим, туда и идем.
— Вполне возможно, нам уже пора, — проговорил я.
Бритвульф недоуменно посмотрел на меня:
— Уже? Помнится, ты вроде велел Меревалю ждать до полудня.
— Велел.
Витгар поднял глаза к небу:
— Господин, до полудня еще далеко.
Я сидел на большой дубовой колоде, куда вставлялась мачта баржи.
— Ветер западный, — сказал я, — и свежий.
Бритвульф посмотрел на Витгара, тот пожал плечами. Они не понимали, к чему я клоню.
— Западный? — переспросил молодой командир.
— Западный ветер позволит нам улизнуть из города, — пояснил я. — Мы можем украсть три быстроходных корабля и отправиться вниз по реке.
Последовала пауза.
— Сейчас? — с явным удивлением воскликнул Бритвульф. — Мы уходим прямо сейчас?
— Да, — подтвердил я.
— Господи, — пробормотал Финан.
Остальные двое просто таращились на меня.
— Отец Ода полагает, что в Лундене около трех тысяч воинов, — продолжил я. — Так что, если даже нам удастся открыть Меревалю ворота, враги будут превосходить нас в каком соотношении? Пять к одному? Или шесть?
Всю ту короткую летнюю ночь цифры не давали мне покоя.
— Какую долю из них составляют восточные англы? — осведомился Бритвульф.
— Большую, — буркнул Витгар.
— Но станут ли они сражаться против своих лордов? — спросил я.
Бритвульф был прав, говоря, что восточные англы ненавидят западных саксов, но это вовсе не означало их готовности с мечом в руках пойти против войск Этельхельма. Я отправился в Кент в надежде собрать из кентцев войско для войны с Этельхельмом, но потерпел неудачу. Теперь же возлагал надежды на восточных англов, но они, похоже, были ничуть не более обоснованными, нежели те, что рассыпались в прах в Фэфрешеме.
— Если я поведу вас в город, — объяснил я, — и даже если нам удастся открыть для Мереваля ворота, всех нас ждет смерть.
— И мы вот так возьмем и бросим Мереваля? — с возмущением спросил Бритвульф.
— Мереваль со своими всадниками просто отступит на север, — ответил я. — Этельхельм не станет слишком усердно преследовать его, опасаясь ловушки. К тому же он мечтает разгромить армию Этельстана, а не горстку конников из Верламесестера.
— Он хочет убить тебя, — напомнил Финан.
На это я ничего не ответил.
— Увидев выходящих из города всадников, Мереваль уйдет обратно в Верламесестер. — Мне ненавистна была мысль отступать от плана, в который мы втянули Мереваля, но всю ночь я терзался тяжкими думами, и рассвет привел наконец меня в чувство. Лучше уж мы останемся жить, чем сгинем без всякой пользы. — Мереваль выкрутится, — подвел я черту.
— Так что мы просто… — начал Бритвульф, но замолк. Как я подозревал, он хотел сказать «сбежим», но воздержался. — Мы просто вернемся в Верламесестер?
— Вздох Змея, — шепнул мне Финан.
Я улыбнулся. По правде говоря, я пытался понять, действительно ли западный ветер — поданный богами знак бросить это безнадежное предприятие, захватить три добрых корабля и полететь, поймав этот ветер в паруса, к морю и безопасности. Я вспомнил, как Равн, слепой поэт и отец Рагнара, частенько сравнивал храбрость с рогом эля.
— Мальчик, мы начинаем с полного рога, — говорил он мне. — Но рог пустеет. Некоторые осушают его быстро, а быть может, их сосуд и с самого начала был полон не до краев. Другие пьют медленно, но, по мере того как мы стареем, храбрость идет на убыль.
Я пытался убедить себя, что вовсе не недостаток храбрости побуждает меня отступить, но благоразумие и нежелание вести хороших людей на гибель в полном врагов городе, даже если эти хорошие люди сами рвутся в бой.
Отец Ода подошел к нам и тоже уселся на дубовую колоду.
— Я молился, — объявил он.
«Молитвы тебе понадобятся», — подумал я, но вслух ничего не сказал.
— Молился, отче? — спросил Финан.
— Об успехе, — уверенным тоном заявил Ода. — Королю Этельстану предначертано править всем Инглаландом, и мы сегодня сделаем это возможным! С нами Бог!
Я хотел признаться, что сомневаюсь в нашем успехе и хочу уйти, но, прежде чем успел заговорить, раздался первый удар церковного колокола.
Колоколов в Лундене было мало, — наверное, всего пять или шесть храмов наскребли достаточно серебра, чтобы купить их. Приняв решение восстановить старый римский город, король Альфред велел повесить на всех воротах по колоколу. Первые два были украдены буквально через несколько дней, и король распорядился использовать вместо них сигнальные рога. В большинстве церквей просто подвешивали железный прут или полосу, в которую били, созывая верующих на службу. Теперь эти железяки присоединили свой голос к немногим имеющимся колоколам, и от разразившейся какофонии все птицы взмыли в воздух.
Пока звон продолжался, мы молчали. Слышался вой собак.
— Должно быть… — прошептал Бритвульф, помедлил, потом заговорил громче, чтобы его все услышали: — Должно быть, это Мереваль.
— Слишком рано, — возразил Витгар.
— Значит, это Этельхельм созывает свою армию, готовясь выступать, — сказал я. — И мы опоздали.
— Что ты имеешь в виду, говоря «опоздали»? — вскинулся возмущенно отец Ода.
Колокола определенно созывали войско Этельхельма. Значит, олдермен выводит свою орду из города, чтобы напасть на уступающую числом армию Этельстана. Мы все поднялись и смотрели на север, но разглядеть ничего не могли.
— Что ты имел в виду, когда говорил, что мы опоздали? — не сдавался отец Ода.
Но прежде чем я успел сказать хоть слово, с пристаней донесся свирепый рев. Послышались еще крики, звон клинков, потом поспешные шаги. Кто-то удирал со всех ног. Вслед ему полетело копье. Нацеленное твердой рукой, оно вонзилось беглецу в спину. Тот сделал еще несколько неуверенных шагов и рухнул. С удар сердца он лежал неподвижно, пока древко копья колыхалось над ним, потом попытался ползти. Подошли два человека в красных плащах. Один ухватился за копье и вонзил его глубже, другой пнул раненого в ребра. Бедолага дернулся, потом затрясся. Перезвон колоколов стал стихать.
— Идите на стены! — рявкнул кто-то.
На пристани появились другие люди в красных плащах. Они явно обыскивали корабли, поднимая спавших на борту, и гнали их через проемы в береговой стене и далее в город. По моей догадке человек, еще корчившийся на досках, отказался повиноваться им.
— Убьем их? — уточнил Финан. Люди в красном, а их было около тридцати, еще не добрались до трех наших барж. — Они пришли, чтобы не дать никому смыться, — предположил ирландец, и я решил, что его догадка верна.
Я размышлял о том, что сказал Бритвульф: о ненависти восточных англов к западным саксам. Думал о Вздохе Змея. Думал о клятве, данной Этельстану. Думал о Бритвульфе, презирающем меня как труса, норовящего обратиться в бегство. Думал о том, что судьба — подлая и капризная сука. Думал, что нам следует перебить людей в красных плащах, украсть три добрых корабля и убраться из Лундена.
— Эй, вы кто такие? — Высокий мужчина в красном плаще Этельхельмовой дружины смотрел на нас с пристани. — Почему не идете?
— Кто мы такие? — пробормотал Бритвульф, поглядев на меня.
Ответил отец Ода. Он встал, с наперсным крестом, горящим на фоне черной сутаны, и крикнул:
— Мы люди лорда Эалстана из Херутсестера!
Высокий не подверг сомнению ни имя, ни названия, придуманные Одой.
— Тогда какого черта вы тут торчите? — рявкнул он. — Вам полагается быть на стенах!
— За что вы убили того человека? — требовательно спросил Ода.
Мясник в красном плаще помедлил — ему явно не понравилось, что ему задают вопросы, — но врожденная властность Оды и его священнический сан возымели действие.
— Его и еще дюжину, — пусть и сквозь зубы, но ответил он. — Ублюдки думали, что им удастся сбежать. Не хотели сражаться. А теперь, черт побери, пошевеливайтесь!
Перезвон колоколов, гибель человека на пристани и ярость кричавшего на нас воина — все это никак не вязалось с угрозой со стороны Мереваля и его двух сотен.
— А куда идти-то? — отозвался Бритвульф. — Мы вчера вечером только прибыли. Никто не сказал нам, что надо делать.
— Я вам говорю! Сейчас. Отправляйтесь на стены!
— Что происходит? — крикнул отец Ода.
— Мальчик-Красавчик пришел со всей своей армией. Похоже, ему захотелось умереть сегодня, так что шевелите своими восточноанглийскими задницами и убейте кого-нибудь! Туда идите! — Он показал на запад. — Когда доберетесь, кто-нибудь скажет вам, что делать. А теперь давайте, пошли!
Мы пошли. Похоже, западный ветер и впрямь был предзнаменованием. Потому что он принес с запада Этельстана, прибывшего под Лунден.
И значит, нам предстоял бой.

Глава 12

— Мальчик-Красавчик? — спросил Бритвульф, шагая рядом со мной.
— Он имел в виду Этельстана.
— Почему Мальчик-Красавчик?
Я пожал плечами:
— Просто оскорбление.
— И Этельстан собирается напасть на Лунден? — В голосе Бритвульфа прозвучало удивление.
— Так утверждал тот малый, но кто знает?
Конечно, гарнизон мог по ошибке принять две сотни конников Мереваля за армию Этельстана, но это казалось маловероятным.
Мимо нас промчались два всадника в красных плащах, направляясь на запад.
— Что происходит? — окликнул их Бритвульф, но они не соизволили ответить.
Мы пролезли через одну из брешей в выходящей на реку стене и зашагали на запад вдоль по улице. Нам пришлось миновать усадьбу Гуннальда, ворота которой были наглухо закрыты, и мне вдруг представилась Бенедетта, в ее плаще с капюшоном. Если переживу этот день, подумал я, то поеду в Верламесестер и найду ее. Это заставило меня вспомнить про Эдит, и я отогнал прочь неуютную мысль. Как раз в этот момент мы достигли поворота к северному краю большого моста.
— Это должен быть Этельстан. — Финан смотрел на юг, на противоположный берег широкой реки.
Мереваль отправил гонца к Этельстану, прося разрешение на это безумие, но не побудило ли послание Этельстана примкнуть к нему? Я смотрел на войска на другой стороне Темеза. Вроде бы их было немного: только сорок или пятьдесят воинов виднелись в промежутках между домами в Судгевеорке — поселении у южного конца моста. Воины эти определенно угрожали высоким бревенчатым стенам крепости, охраняющей вход собственно на мост. По мосту на юг бежало около дюжины копейщиков пополнить гарнизон форта.
Воины на той стороне находились слишком далеко, чтобы можно было разглядеть эмблемы на их щитах, но я видел, что они в кольчугах и в шлемах. Если это люди Этельстана, то они, должно быть, переправились через Темез выше Лундена, затем спустились по реке, чтобы окружить укрепление в Судгевеорке. Дружинников этих, по крайней мере в том количестве, которое я мог наблюдать, не хватало для штурма форта, да и лестниц я не видел. Однако самого их присутствия было достаточно, чтобы оттянуть часть защитников со стен Лундена.
На баррикаде на северном конце моста все еще оставались десятка два воинов. Руководил ими человек в красном плаще. Сидя верхом на коне, он приподнялся в стременах, разглядывая южный берег, а при нашем приближении обернулся.
— Кто такие? — крикнул он.
Отец Ода дал обычный свой ответ, что мы люди лорда Эалстана из Херутсестера, и снова это не вызвало подозрений.
— Какой вам дан приказ? — спросил всадник и, когда никто из нас не ответил, посуровел. — Так куда вы идете?
Я пихнул Бритвульфа локтем. Меня в Уэссексе слишком многие знали, и я избегал привлекать к себе внимание.
— Нет у нас приказа, — ответил Бритвульф. — Мы пришли сюда.
Всадник сунул в рот два пальца и резко свистнул, окликая караульных на баррикаде.
— Сколько вам еще народу нужно? — спросил он.
— Чем больше, тем лучше! — крикнул кто-то в ответ.
— Кто тут у вас главный? — осведомился конный, подъезжая к нам.
— Ты, — шепнул я Бритвульфу.
— Я олдермен Эалстан, — представился тот, выступив вперед.
— Тогда веди своих ратников через мост, — приказал обладатель красного плаща со спрятанной под вежливостью издевкой. — И помешай ублюдкам взять форт.
Бритвульф растерялся. Как и я, он и мысли не допускал, что нам придется переходить на южный берег Темеза. Мы пришли убить Этельхельма и Эльфверда, а эта парочка обреталась здесь, на северном берегу. Однако я вдруг осознал, что судьба преподнесла нам подарок из чистого золота.
— Через мост, — вполголоса скомандовал я Бритвульфу.
— Черт побери, живее! — рявкнул всадник.
— Что случилось-то? — поинтересовался Финан.
— Дедуля, а ты как думаешь? Красавчик объявился. Ну же, шевелитесь!
— Убью этого эрслинга, — пробормотал Финан.
Я не поднимал головы. На мне был шлем моего отца, который я держал на борту «Сперхафока». Я зашнуровал нащечники из толстой вываренной кожи, чтобы скрыть лицо, но все равно опасался, что кто-то из западных саксов меня узнает. Слишком во многих битвах мне доводилось сражаться бок о бок с ними, хотя в тот день на мне не было обычной блестящей кольчуги и шлема с гребнем. Мы с Финаном протиснулись через проем в баррикаде, и караульные на ней осыпали нас насмешками.
— Дедули, смотрите не упадите! — выпалил один.
— Восточные англы! — подхватил другой.
— Детки из грязи!
— Вы хоть сражаться-то обучены, ублюдки?
— Молчать! — прикрикнул на своих всадник.
Мы пошли по неровно пригнанным доскам. Быки моста возвели римляне, и я предполагал, что они простоят еще тысячу лет, но настил постоянно подновлялся. В последний раз, когда я проходил здесь, в нем зияла громадная дыра, проделанная данами. Альфред распорядился все починить, но до сих пор доски частично оставались гнилые, а местами опасно ездили под ногами. В щели было видно, как пенится река, пробивая себе путь между каменными опорами, и я в который уже раз удивился умению римлян строить на века.
— Что, черт побери, затеял Этельстан? — спросил у меня Финан.
— Захватывает Лунден? — предположил я.
— Но бога ради, как он собирается сделать это?
Это был хороший вопрос. У Этельхельма хватало людей для обороны лунденских стен, и тем не менее Этельстан объявился под ними, с очевидным намерением пойти на приступ. Из последних новостей следовало, что Этельстан находится в Викумуне, расположенном в дневном переходе на запад от Лундена. Пока мы шли через мост, я смотрел вверх по течению, но не заметил никакого движения за крепостными стенами, там, где речка Флеот изливала собранное с дубилен, боен и сточных канав дерьмо в Темез. В саксонском городе, построенном за долиной Флеота, не было видно никаких признаков пришедшей осаждать Лунден армии. Но должна быть веская причина, по которой колокола и рога подали сигнал тревоги.
— Ему никогда не перебраться через те стены, — пробормотал Финан.
— Но у нас раньше это получилось.
— Мы не пытались преодолеть ров и влезть на стену, — стоял на своем Финан. — Хотя бой был знатный!
Я инстинктивно коснулся груди, где под кольчугой спрятал амулет Тора. Много лет минуло с тех пор, как мы с Финаном, во главе небольшого отряда воинов, обманом захватили римский бастион, охраняющий Луддгейт, одни из западных ворот Лундена, а потом отразили яростный натиск данов. Мы отстояли бастион и вернули город под власть саксов. Теперь нам предстояло драться за этот город снова.
— Этельстан знает, что восточные англы недовольны, — сказал я. — Быть может, на этом и строится его расчет?
— На том, что восточные англы перейдут на его сторону? — с сомнением спросил Финан.
— Именно.
— Они не станут драться, пока не увидят, что мы выигрываем, — вставил Бритвульф.
— Значит, нам следует выиграть, — сказал я.
Мы покрыли уже примерно треть пути по длинному мосту. Отец Ода прошел через баррикаду последним, задержавшись поговорить с всадником, командующим караулом, и теперь нагонял нас.
— Похоже, король Этельстан находится к северо-западу от города, — сообщил он.
— Получается, он угрожает форту? — спросил я.
— Враги заметили его знамена, — сказал священник, не ответив на мой вопрос. — И будто бы он пришел с большими силами.
— Форт — последнее место, на которое я напал бы, — процедил я.
— И я тоже, — добавил Бритвульф, шагавший рядом со мной.
— И определенно, королю не будет от нас никакого проку, если мы останемся на южном берегу, — продолжил Ода.
— Мне казалось, что вы, даны, знатоки по части военного дела?
Ода насупился, но решил не обижаться.
— Речь о судьбе Инглаланда, — напомнил он, пока мы шли к южной оконечности моста. — Лорд, именно она решается сегодня — судьба Инглаланда.
— И решаться она будет здесь, — заявил я.
— Как это?
И я рассказал им все по дороге. Вопреки настойчивым указаниям всадника, мы не торопились. По мере приближения к южному берегу я лучше мог разглядеть воинов, которые наблюдали за фортом от домов в Судгевеорке, но не предпринимали явных попыток напасть на мощные бревенчатые стены. В конце моста имелась деревянная башенка с воротами и боевой площадкой, над которой реял на свежем ветру стяг Этельхельма с прыгающим оленем. Ворота были открыты, и дружинник с озабоченным видом замахал нам.
— Скорее! — с мольбой произнес он. — Поднимайтесь на стены!
— На стены! — повторил я, обращаясь к моим воинам.
— Хвала Богу, вы здесь, — радовался стражник, когда мы прошли мимо него.
— На стены! — подхватил Бритвульф.
Я отошел в сторонку, увлекая за собой Финана, сделал знак шестерым своим: Осви, Гербрухту, Фолькбальду, Видарру, Беорноту и Иммару — присоединиться к нам, а остальным дал пройти мимо. Форт небольшой, и даже беглого взгляда хватило, чтобы насчитать на боевых площадках всего четыре десятка копейщиков. Дюжина охраняла бревенчатую арку над выходящими на юг воротами — по-хорошему для этого требовалось по меньшей мере вдвое больше людей. Неудивительно, что дружинник так приветливо встретил нас.
— Кто ты? — спросил я у него.
— Хиглак Харульдсон, — был ответ. — А ты?
— Осберт, — представился я, назвавшись полученным при рождении именем, которое носил до тех пор, пока после смерти старшего брата не унаследовал от отца свое теперешнее.
— Восточный англ? — задал вопрос Хиглак.
Он был моложе меня, но все равно выглядел стариком: впалые из-за выпавших зубов щеки, короткая седая борода, серые космы, выбивающиеся из-под шлема, глубокие морщины вокруг глаз и рта. Утро выдалось теплое, слишком теплое, чтобы надевать подбитую кожей кольчугу, и по лицу Хиглака уже обильно тек пот.
— Восточный англ, — подтвердил я. — А ты?
— Хамптонскир, — бросил он.
— Ты командуешь фортом?
— Я.
— Сколько у тебя воинов?
— До вашего прихода было сорок два. Обещали, что будет больше, но подкрепления так и не пришли.
— Ну, теперь мы здесь, — заметил я, глядя, как мои воины взбираются по лестницам на укрепления. — И на твоем месте я бы запер ворота на мосту. — (Хиглак нахмурился.) — Это, конечно, маловероятно, — продолжил я, — но небольшой отряд способен просочиться мимо форта и попасть на мост.
— Да, пожалуй, лучше их закрыть, — сдался Хиглак.
В голосе его не слышалось уверенности, но он испытывал такое облегчение от нашего появления, что согласился бы драться голым, предложи я ему это.
Я велел Гербрухту и Фолькбальду закрыть большие створки, чтобы караульные на баррикаде на северном конце моста не могли видеть происходящего в маленьком форте.
— Твои люди все из западных саксов? — спросил я у Хиглака.
— Все до единого.
— Значит, ты один из держателей лорда Этельхельма?
Вопрос, похоже, удивил его.
— Я держу земли от аббата обители в Басенгасе, — поправил он. — И получил от него приказ привести моих людей.
Это означало, что аббат из Басенгаса получал золото от Этельхельма, всегда щедро платившего за поддержку духовенства.
— Ты в курсе того, что тут происходит? — поинтересовался Хиглак.
— Мальчик-Красавчик объявился на северо-востоке от города. Вот все, что мне известно.
— Часть из его ребят оказалась здесь, — отозвался Хиглак. — Причем их слишком много! Но ты, хвала Богу, подоспел на выручку, и теперь им нас не взять.
— Сколько их тут? — Я кивнул в сторону юга.
— Десятков семь, а то и больше. Они прячутся среди улиц, трудно сосчитать.
— Но не нападают?
— Пока нет.
— Лошади у вас есть? — задал я Хиглаку вопрос.
— Мы их в городе оставили, — ответил он. — Конюшня есть вон там. Если нужно. — Он указал на меньшее из двух крытых соломой зданий, расположенных внутри форта, видимо решив, что в нашем отряде есть всадники, которые вскоре должны подтянуться следом за нами по мосту.
— Мы пришли на кораблях, — объяснил я.
Оба здания из толстых бревен выглядели новыми. Дом повместительнее, как я предположил, предназначался для гарнизона, в мирные времена едва ли насчитывавшего больше двадцати копий, — этого вполне хватало, чтобы охранять сборщиков подати или выезжающих из города купцов. Я кивнул в сторону этого здания:
— Оно выглядит достаточно надежным.
— Надежным для чего? — спросил Хиглак.
— Чтобы содержать в нем пленников, — пояснил я.
— Лорду Этельхельму это не понравится. — Хиглак скривился. — Он распорядился, чтобы пленников не брали. Велел убивать всех, до последнего человека.
— Всех-всех?
— Больше земель, понимаешь? Он обещает разделить между нами мерсийские земли. И еще отдаст нам всю Нортумбрию!
— Всю Нортумбрию?
Мой собеседник пожал плечами:
— Не уверен, что хотел бы пойти на ту войну. В этой Нортумбрии Богом проклятые дикари живут.
— Это верно, — с жаром подхватил Финан.
— И все-таки мне нужно место для пленников, — настаивал я.
— Лорду Этельхельму это не понравится, — снова предупредил меня Хиглак.
— Ты прав. — Я кивнул. — Конечно, ему это не понравится, тем более что пленником будешь ты.
— Я? — Он был уверен, что ослышался или не так меня понял.
— Ты, — подтвердил я ласково. — Хиглак, выбор за тобой: можешь умереть здесь или отдать мне меч. У тебя и твоих людей отберут доспехи, оружие и сапоги, потом запрут в том здании. Либо это, либо смерть. — Я произнес это спокойным, уверенным тоном. Даже улыбнулся. — Ну так как?
Он воззрился на меня, все еще переваривая услышанное. Открыл рот, показав три желтых кривых зуба, и снова закрыл, так ничего и не сказав.
Я протянул руку:
— Давай меч, Хиглак.
Он пребывал в полной растерянности:
— Ты кто?
— Утред Беббанбургский, — представился я. — Вождь нортумбрийских дикарей.
На миг мне показалось, что он обмочит штаны от страха.
— Твой меч, — вежливо напомнил я.
Он извлек меч и отдал мне.
Вот так просто все получилось.

Мерсийцами, угрожавшими форту в Судгевеорке, командовал воин по имени Румвальд. То был коротышка с круглой веселой физиономией, косматой седой бородой и грубоватыми манерами. В форт он привел сто тридцать пять человек.
— Господин, ты заставил нас поволноваться, — признался он.
— Поволноваться?
— Мы собирались начать приступ, как появились твои люди. Я подумал, после такого пополнения форт нам уже не захватить!
Тем не менее форт был захвачен, и теперь в нашем распоряжении оказалось немногим более трех сотен воинов, десять из которых я отрядил охранять пленных ратников Хиглака, благополучно запертых в большем из двух зданий. Западные саксы держались враждебно и угрюмо, но, уступая нам числом, не имели другого выбора, как сдаться. Разоружив и посадив их под замок, мы тут же открыли южные ворота форта и пригласили мерсийцев заходить. Румвальд, опасаясь ловушки, медлил. В конце концов Бритвульф вышел к ним без щита и меча, чтобы убедить своих соотечественников, что мы свои.
— Что тебе велено было делать после того, как ты захватишь форт? — уточнил я у Румвальда. Перед тем я выяснил, что его отряд переправился через Темез под Вестминстером, потом выдвинулся по южному берегу реки.
— Разодрать мост, господин, — ответил мерсиец.
— Разодрать мост? — переспросил я. — То есть разломать его?
— Отодрать доски, чтобы ублюдки не могли сбежать. — Румвальд ухмыльнулся.
— Так, значит, Этельстан в самом деле намерен напасть на город? — Я почти уже убедил себя, что мерсийское войско пришло только для того, чтобы произвести разведку боем: побеспокоить Этельхельма, а потом отойти.
— Господь да благословит тебя! — радостно заявил Румвальд. — Он собирается атаковать, как только ты откроешь для него ворота.
— Как только я открою… — начал было я, но умолк в полной растерянности.
— Господин, он получил известие от Мереваля, — пояснил коротышка. — Там сказано, что ты откроешь северные ворота, поэтому король и пришел! Он уверен, что сможет взять город, если ворота будут открыты, и не желает, чтобы половина армии Этельхельма сбежала. Но он определенно имел в виду не эти ворота, — добавил Румвальд, заметив мое замешательство. — Господин, ты ведь собираешься открыть ворота?
— Конечно, — ответил я, припомнив, что не далее как два часа назад желал сбежать из Лундена. Выходит, Этельстан теперь ждет, что я открою для него городские ворота? — Да, собираюсь. Знамя у тебя есть?
— Знамя? — переспросил Румвальд, потом кивнул. — Господин, есть, конечно, — стяг короля Этельстана. Хочешь, чтобы я спустил эту тряпку? — Он указал на флаг Этельхельма с прыгающим оленем, до сих пор развевавшийся над северной аркой форта.
— Нет, — ответил я. — Хочу только, чтобы ты захватил знамя с собой. И не показывай его, пока я не прикажу.
— Господин, значит, мы идем в город? — В голосе Румвальда угадывалось возбуждение.
— Мы идем в город, — подтвердил я. Мне этого не хотелось, темный страх еще гнездился внутри, заставляя бояться, что сегодня именно тот день, когда огромная скала в пещере святого Кутберта обрушится на меня.
Покинув Румвальда, я взобрался по лестнице на боевую площадку над входом на мост и стал смотреть через реку. Городской дым сносило на восток, и почти ничто не указывало на то, что под этой вечной пеленой что-то происходит. Дружинники по-прежнему охраняли баррикаду на северном конце моста, еще десятка два воинов патрулировали пристани ниже по течению, вероятно с целью предотвратить дезертирство. Я видел усадьбу работорговца Гуннальда, где единственным причаленным кораблем был все тот же полузатопленный остов. Ни единой живой души я там не заметил. Зато, посмотрев на склон холма, начинавшийся от моста, я различил людей, сидящих на скамьях у наружных стен таверны «Красная свинья». Если, как выразился отец Ода, этот день должен был решить судьбу Инглаланда, то казался он каким-то на удивление мирным. Ко мне подошел Финан. Распарившись от жары, он снял шлем и снова нахлобучил шляпу из ржаной соломы.
— Нас теперь триста. — Финан облокотился на дощатый парапет.
— Да. — Я обыскивал взглядом небо в поисках знамения.
— По оценке Румвальда, у Этельстана двенадцать сотен воинов, — заметил мой друг.
— Четырнадцать, если Мереваль к нему присоединится.
— Этого должно хватить, — произнес Финан. — Если восточные англы не станут драться всерьез.
— Может быть.
— Может быть, — повторил Финан. А потом, помолчав немного, воскликнул: — Всадники!
Он вытянул руку, показывая на двух конных, скачущих вниз по холму к дальнему концу моста. Они задержались у «Красной свиньи», и прохлаждавшиеся на лавках встали, разобрали щиты, пересекли дорогу и скрылись среди западных улочек. Всадники спустились до моста и натянули поводья перед баррикадой.
— От этих эрслингов на баррикаде никакого проку, — буркнул Финан.
По моим соображениям, караульных поставили там, чтобы уклоняющиеся от участия в битве не могли сбежать через реку. Но им в любом случае не удалось бы уйти дальше форта в Судгевеорке, который, как до сих пор считали враги, находится под властью Этельхельма. Маленький отряд на баррикаде был совершенно бесполезен, и, похоже, всадники отсылали его.
— Жаль, — проворчал Финан.
— Чего жаль?
— Я надеялся прикончить ублюдка, обозвавшего меня дедулей. А теперь он улизнул.
Конные и в самом деле приказали караульным оставить баррикаду и сами поехали с ними на запад. Мы провожали их взглядами, пока они не свернули в боковую улочку.
— Теперь нам никто не помешает, — заметил Финан, и я понял, что он уловил мое нежелание.
Ребра ломило, плечи болели. Я смотрел на затянутое дымом небо, но не видел никакого знака, ни доброго, ни дурного.
— Если встретимся с Ваормундом, я сражусь с ним, — заявил ирландец спокойно. И из этих слов стало ясно, что старый друг не только мое нежелание уловил, но и мой страх.
— Пора идти, — отрубил я.
У большинства людей Румвальда на щитах красовался герб Этельстана в виде дракона с молнией. Было чудовищно опасно появляться с ними в городе, но я не мог просить воинов драться без щитов. Это был неизбежный риск, хотя я принял определенные меры: выдал части мерсийцев трофейные красные плащи, а другим раздал отобранные у гарнизона Хиглака щиты. На них были изображены рыба и крест, очевидно эмблема аббата из Басенгаса. Я тревожился, что, заметив наш переход по мосту, люди в городе распознают в нас врагов и пошлют за помощью, но их ввели в заблуждение то ли красные плащи, то ли флаг Этельхельма, до сих пор развевающийся над фортом в Судгевеорке. С тех пор как я решил перейти на южный берег, я отдавал себе отчет, что возвращение станет самым опасным моментом, и хотел, чтобы мерсийцы присоединились к нам. В результате легкого захвата форта численность наша сильно возросла, но вовсе не так, как хотелось бы. Нам нужно было достичь ворот, однако, если люди Этельхельма заподозрят, что три сотни переходящих через мост ратников представляют угрозу, дело кончится бойней на улицах Лундена. Я приказал воинам шагать вразвалку, не торопиться. Нападающие спешили бы, а мы шли медленно, и я постоянно наблюдал за покинутой баррикадой и за караульными на пристанях. Те нас заметили, но беспокойства не выразили. Мерсийцы на другом берегу исчезли, так что западные саксы вполне могли прийти к выводу, что враг отступил, а мы теперь идем на помощь главным силам Этельхельма.
И вот три сотни воинов, по меньшей мере две трети из которых шли с эмблемой Этельстана, перебрались через баррикаду. Я приказал ее не разбирать, на случай если придется отступать. Солнце стояло высоко и припекало, город лежал испуганный и молчаливый. Люди Этельхельма, как я знал, находились на северных стенах, наблюдая за армией Этельстана, тогда как жителям Лундена, будь у них хоть капля здравого смысла, следовало сидеть за закрытыми дверьми.
Пришло время покинуть мост и подниматься в город.
— Теперь следите, чтобы ваши люди двигались плотным строем! — велел я Бритвульфу и Румвальду.
— Господин, не стоит ли нам разломать настил моста? — бодро осведомился Румвальд.
— И запереть себя на этой стороне? Пусть остается как есть. — Я зашагал вверх по склону, Румвальд семенил рядом. — К тому же, — продолжил я, — если какие-то из воинов Этельхельма попытаются сбежать через мост, они все равно упрутся в закрытые ворота.
— Господин, мы оставили в форте всего десять человек. — В голосе Румвальда впервые за все время прорезалось беспокойство.
— Даже шести воинов достаточно, чтобы удерживать эти ворота целую вечность, — отмахнулся я, а сам между тем гадал, каковы наши шансы одержать победу и заставить неисчислимую рать Этельхельма разбегаться в страхе. Но этими мыслями я не поделился.
— Думаешь? — не унимался мерсиец.
— Уверен.
— Тогда он будет королем! — Былой оптимизм вернулся к Румвальду. — Еще до заката Этельстан станет королем Инглаланда!
— Только не Нортумбрии! — прорычал я.
— Нет, не Нортумбрии, — согласился Румвальд, а потом посмотрел на меня. — Господин, я всегда мечтал драться рядом с тобой! Будет о чем рассказать внукам: как я сражался под началом великого лорда Утреда!
Великий лорд Утред! Услышав эти слова, я ощутил, как сжалось сердце. Слава! Мы стремимся к ней, ценим ее, а потом она бросается на нас как загнанный в угол волк. Чего ожидает Румвальд? Чуда? Нас всего триста в городе, обороняемом тремя тысячами, а великого лорда Утреда гнетут раны на теле и страх в душе. Да, мы можем открыть ворота, можем даже удерживать их до тех пор, пока Этельстан не войдет в город, но что потом? Нас все равно будет слишком мало.
— Сражаться рядом с тобой — это честь, — сказал я Румвальду то, что он хотел услышать. — И еще нам нужна лошадь.
— Лошадь?
— Если мы захватим ворота, потребуется срочно отправить гонца к королю Этельстану.
— Ах, ну да!
В этот миг появился всадник. Он вынырнул из-за гребня холма, его серый скакун осторожно ступал по камням древней мостовой. Конник повернул в нашу сторону, и я вскинул руку, остановив отряд рядом с опустевшими скамьями у «Красной свиньи».
— Кто такие? — осведомился всадник, подъехав ближе.
— Лорд Эалстан! — назвался Бритвульф, встав справа от меня.
Финан, шедший прямо за мной, занял место слева.
Всадник видел красные плащи, символ с рыбой на позаимствованных нами щитах, но не драконов Этельстана, потому что воинов с этими щитами мы поставили в задних рядах.
— Восточные англы? — Всадник вздыбил скакуна перед нами. В суле сидел молодой человек, в кольчуге тонкой работы, из отполированной кожи сбрую украшали серебряные гвоздики, а меч покоился в окованных серебром ножнах. Тонкая золотая цепь висела на шее. Конь — великолепный жеребец — занервничал и пошел боком. Успокаивая, наездник потрепал его по гриве рукой в перчатке, ярко сверкнули два крупных перстня.
— Восточные англы и западные саксы, — надменно ответил Бритвульф. — А ты кто?
— Эдор Хэддесон, — назвался всадник, потом посмотрел на меня, и на миг на лице его появилось удивленное выражение. Но оно исчезло, когда он перевел взгляд обратно на Бритвульфа. — Я служу при дворе лорда Этельхельма. Где Хиглак?
Юнец явно узнал щиты с рыбами.
— Остался в форте, — ответил Бритвульф. — Воины Красавчика не отважились на приступ и ушли на запад, но Хиглак оставил в форте достаточный гарнизон, на случай если они вернутся.
— Ушли на запад? — переспросил Эдор. — Именно там вы и нужны, вы все!
Он снова потрепал по гриве гарцующего коня и опять взглянул на меня. Раз он состоит при дворе Этельхельма, то вполне мог видеть меня на одной из встреч между королем Эдуардом и моим зятем Сигтригром. Я в таких случаях всегда щеголял в боевом облачении вождя, с руками, унизанными золотыми и серебряными браслетами. Теперь на мне была видавшая виды кольчуга, я держал щит с выжженным на нем крестом, а лицо, все в отметинах, оставшихся после встречи с Ваормундом, пряталось под кожаными нащечниками тронутого ржавчиной шлема.
— Ты кто такой? — спросил молодой человек.
— Осберт Осбертсон, — представился я, а потом кивнул на Бритвульфа. — Его дед.
— Куда ты хочешь нас отправить? — вмешался Бритвульф.
— Идите на запад. — Эдор махнул в сторону одной из боковых дорог. — Держитесь этой улицы. В дальнем ее конце обнаружите воинов, присоединяйтесь к ним.
— Этельстан собирается там нанести удар? — спросил Бритвульф.
— Мальчик-Красавчик? Господи, нет! Это мы нападем на него оттуда.
Получается, Этельхельм намеревается атаковать армию Этельстана, возможно не с целью разгромить, просто отогнать от Лундена и пощипать при этом. Я сунул руку в кошель, потом шагнул к лошади Эдора и наклонился, закряхтев от боли в ребрах. Коснувшись мостовой, я распрямился, держа в пальцах серебряный шиллинг.
— Это не ты обронил? — спросил я у Эдора, протягивая ему блестящую монету.
На удар сердца показалось, что он устоит перед искушением, но потом алчность пересилила честность.
— Должно быть, я, — соврал он и потянулся за монетой.
Я выпустил серебряный кругляш, ухватил юнца за левую кисть и с силой дернул, отчего по моему плечу разлилась волна дикой боли. Похититель Душ, меч Финана, уже покидал ножны. Испуганный конь шагнул в сторону, но это только помогло мне выдернуть Эдора из седла. Он закричал от ярости и страха. Парень падал, но левая его нога застряла в стремени, и пришлось тянуть. Мое плечо, едва не выдернутое, пока меня тащили за хвостом лошади Ваормунда, горело так, будто кто-то ткнул в сустав раскаленной кочергой. Потом Витгар ухватил скакуна за поводья, солнце блеснуло на клинке Похитителя Душ, и дорога вдруг окрасилась алым. Эдор лежал на земле, кашляя кровью и постанывая. Похититель Душ опустился снова, на этот раз острием вниз, и пробил кольчугу, кожу и ребра. Эдор судорожно вздохнул, левая рука его потянулась ко мне, хватая воздух, потом упала. Он лежал неподвижно, устремив невидящий взор в безоблачное небо. Финан нагнулся, сорвал золотую цепь, отстегнул богатый пояс с мечом и стянул перстни с затянутых в перчатку пальцев Эдора.
— Господи! — охнул Румвальд.
— Лошадь твоя, — обратился я к Бритвульфу. — Ты у нас лорд Эалстан, тебе и ехать верхом. Гербрухт!
— Господин?
— Отволоки это в переулок. — Я пнул труп Эдора сапогом.
— Никто ничего не видел! — с изумлением воскликнул Румвальд.
— Видели, конечно, — возразил я. — Просто горожане делают вид, что не замечают нас. — Я обвел глазами улицу и никого не заметил в окнах, но не сомневался, что за нами наблюдают. — Молись, чтобы они не известили Этельхельма. Осви!
— Господин?
— Веди нас к ближайшим северным воротам, и так, чтобы дворец остался в стороне.
— Крепелгейт, господин, — сказал Осви, а потом уверенно повел нас через лабиринт узких улочек и переулков.
Дома римской постройки уступили место более новым зданиям, с бревенчатыми стенами и соломенной кровлей. Затем дома кончились, и мы очутились на вершине невысокого холма в восточной части города. Прямо перед нами простирались развалины, поросшие орешником и тростником. Далеко на западе я разглядел дворец, рядом с ним руины амфитеатра, а за ними виднелся форт в северо-западном углу городских укреплений.
Прямо перед нами находились стены.
Втрое выше рослого мужчины, из тесаного камня, они окружали весь город. Через каждые двести или триста шагов стояли башни, а семь ворот охраняли мощные каменные бастионы. Стены защищали это место триста или четыреста лет, а то и больше, и сохранились едва ли не в том виде, какими их возвели римляне. Кое-где за века образовались проломы, и почти все башни лишились крыш, но проломы заделали толстыми бревнами, а башни перекрыли соломенными кровлями. Каменные лестницы вели на парапеты, а там, где стены обрушились в ров и были отремонтированы при помощи бревен, сколотили боевые площадки. Лунденские укрепления являли собой чудо и в очередной раз заставили меня удивиться, как римляне могли потерять Британию.
А еще перед нами были люди. Сотни и сотни. Большинство из них находились на укреплениях и смотрели на север, а другие оставались внизу близ ворот. С нашего места мы могли видеть только одни ворота, Крепелгейт, с их массивными бастионами, нависающими над дорогой. Над ближайшей к нам башней реял стяг Этельхельма, а под ней, среди высоких тростников и развалин древних стен, располагались воины. Мне трудно было определить их количество: люди сидели на обломках или прилегли, отдыхая, но я увидел достаточно, чтобы понять, что их слишком много.
— Они ожидают, что Этельстан нанесет удар здесь? — спросил Бритвульф.
— Вероятно, у них такие отряды за всеми воротами, — предположил я. — Сколько их здесь?
Бритвульф, сидя в седле, мог видеть лучше, чем мы.
— Сотни две, наверное.
— Нас больше! — бодро воскликнул Румвальд.
— А сколько на надвратных укреплениях? — задал я вопрос, даже не глянув на Румвальда.
— Человек тридцать? — И снова в голосе Бритвульфа прозвучала неуверенность.
— А как далеко находятся люди Этельстана? — поинтересовался я, не обращаясь к Бритвульфу или кому-нибудь еще конкретно, потому что ответ на этот вопрос мы могли узнать, только взобравшись на укрепления и обозрев местность к северу от них.
— Так что же нам делать? — произнес Бритвульф.
Я коснулся места, где под кольчугой прятал серебряный молот. Посмотрел на запад, убедился, что следующие городские ворота находятся в кольце стен форта, а это значит, что, прежде чем их взять, требуется сначала ворваться в форт. Значит, нужно либо брать эти ворота, либо оставить всю эту безумную затею.
— Будем делать то, ради чего пришли сюда, — ответил я Бритвульфу. — Витгар, возьми сорок человек. Поднимайтесь по лестнице справа от ворот. — Я посмотрел на Бритвульфа. — Мне нужны тридцать твоих воинов, чтобы взобраться по ступенькам слева. Я поведу их. — Он кивнул, и я обратился к Румвальду: — И еще мне нужно твое знамя. Бери всех оставшихся и следуй за Бритвульфом к воротам. Скажите ублюдкам, что вам приказали совершить вылазку в направлении на север. Вероятно, они вам не поверят, так что перебейте их, но сначала откройте проклятые ворота. И как только они откроются, — я снова перевел взгляд на Бритвульфа, — несись как ветер и разыщи Этельстана.
— А если король не поспеет вовремя? — вмешался отец Ода.
— Тогда мы все умрем, — грубо ответил я.
Ода перекрестился.
— Господь да пребудет с нами, — пробормотал он.
— Это было бы очень любезно с Его стороны, — процедил я. — А теперь вперед!
И мы пошли.

Пока мы поднимались от реки, город казался вымершим, но тогда мы уже видели множество людей на стенах, другие ждали у ворот, а маленькие группы мужчин, женщин и детей наблюдали за происходящим с края пустоши. Среди этих групп виднелись священники — горожане явно рассчитывали, что присутствие духовных особ защитит их от ярости мерсийцев, если те ворвутся в Лунден. Возможно, они были правы. Этельстан славился благочестием не меньше своего деда Альфреда и наверняка строго-настрого запретил воинам оскорблять Бога.
Мы шли по ведущей на восток дороге, пока не достигли красивой новой церкви, нижний этаж которой был из камня, а верхний из светлого дерева. От храма мы свернули на север, на утоптанную земляную дорогу к воротам. Две козы щипали травку на обочине, рядом с наполовину ушедшими в землю развалинами римской постройки. Какая-то женщина, глядя на нас, перекрестилась, но ничего не сказала. Воины, отдыхавшие под аркой ворот, при нашем приближении встали. Щиты у многих были без эмблемы, просто голые доски, у некоторых был намалеван крест. Прыгающего оленя ни на одном не заметил.
— Восточные англы? — вполголоса спросил Финан.
— Вполне возможно.
— По мне, так это фирд, — буркнул ирландец, имея в виду, что это не дружинники, а пахари, плотники, лесники и каменщики, которых оторвали от полей и призвали в ополчение-фирд сражаться за их господина. У части ратников имелись мечи и копья, но многие были вооружены только топором или серпом.
Бритвульф, гордо восседающий на украденной лошади, поскакал вперед, нарочито не замечая воинов, пытавшихся спросить, кто он такой. Я поспешал следом, обливаясь потом, и время от времени поднимал взгляд на людей на парапете. Те тоже смотрели на нас, но без всякой тревоги, потому как большинство из них понятия не имели, что происходит. Они догадывались, что силы Этельстана близко, слышали колокольный звон, но с тех пор, как первое волнение улеглось, люди здесь мало что знали, а понимали того меньше. Им было жарко, хотелось пить, они устали, и в их глазах мы были еще одним отрядом, которому предстоит стоять под палящим солнцем и ждать, когда что-нибудь случится.
— За мной! — крикнул я своим. — Вверх по лестнице!
Я сошел с дороги и направился к ступеням, ведущим на укрепления с левой от ворот стороны. За мной топал Иммар, неся знамя Этельстана, плотно обернутое вокруг шеста.
— С этой штукой в руках ты сражаться не сможешь, — напомнил я ему. — Так что держись в сторонке.
Хулберту, одному из подчиненных Бритвульфа, предстояло во главе еще десяти воинов повернуть налево, как только они окажутся на парапете, и прикрывать нас со спины, пока мы будем захватывать ворота.
Бритвульф добрался до высокой арки, где его окликнул, перегнувшись через парапет, пожилой воин:
— Ты кто такой? Чего надо?
— Я — олдермен Эалстан. — Бритвульф вздыбил коня и посмотрел на старика. — И требую открыть ворота.
— Зачем, черт побери?
— Затем, что этого желает лорд Этельхельм, — отозвался Бритвульф. Обеими руками он держался за луку седла. Щит с выжженным крестом висел у него за спиной, а меч на левом боку.
— Мне приказано не отпирать ворота даже перед самим Господом Богом, — заявил караульный.
— Он не смог прийти, — ответил на это Бритвульф. — И вместо него лорд Этельхельм послал меня.
— Зачем? — Тут старик заметил, как я со своими людьми поднимаюсь по лестнице. — Стойте! — крикнул он нам, вскинув руку.
Я остановился на полпути. Щит тяжело давил мне на спину. Воины на боевой площадке над воротами были вовсе не из фирда: все в хороших кольчугах, с мечами и копьями.
— Красавчик там, — напомнил Бритвульф, махнув куда-то на северо-восток. — Мы отправляем отряд через западные ворота, чтобы задать ему трепку, но необходимо связать его. Увидев, что из этих ворот выходит еще одно войско, он не будет знать, с какой стороны ждать удара. Но ты, конечно, можешь отправиться к лорду Этельхельму и спросить у него разрешения.
Человек смотрел на Бритвульфа, потом снова поднял взгляд на нас и увидел, что я остановился всего лишь на миг, после чего продолжил подниматься и теперь достиг уже боевой площадки. Он нахмурился, но я по-приятельски кивнул ему. Его щит с прыгающим оленем Этельхельма стоял прислоненный к парапету. Люди внизу могут быть из восточноанглийского фирда, но этот щит говорит о том, что копейщики сверху — западные саксы, наверняка до мозга костей преданные Этельхельму.
— Жарко! — бросил я старику глухим от застегнутых нащечников голосом, потом подошел к внешнему парапету.
Я облокотился на согретый солнцем камень, и все открывшееся моему взору на севере выглядело так, как мне помнилось. Под стеной проходил полный вонючей жижи ров с перекинутым через него каменным мостом. За мостом собралась небольшая толпа. То были купцы с севера с обозами из вьючных лошадей, крестьяне, везущие на городской рынок яйца и овощи. Путь в город им был перекрыт, но и уходить они не спешили. Вдоль дороги тянулись бедные лачуги, вторгаясь на покрытое порыжевшей травой пастбище. Далее раскинулось кладбище, за ним начинался лес, одетый в пышную летнюю зелень. Лес также рос у подножия холма с лысой вершиной. Деревни, лежащие дальше за лесом к западу, выдавали дымки. Ребенок гнал через пастбище стадо гусей, и мне показалось, что я слышу, как он поет, но, конечно, то было только в моем воображении. Заметив мое появление на стене, какой-то из купцов потребовал, чтобы его караван впустили в город, но я не обратил на него внимания, продолжая вглядываться в затянутую знойным маревом даль. И я увидел их — всадников в тени деревьев, десятки всадников.
— Мереваль? — предположил Финан.
— Надеюсь, что это Этельстан, — с чувством сказал я, хотя кто бы ни были эти всадники, они просто наблюдали.
— Отворите вы наконец эти чертовы ворота? — громко негодовал Бритвульф внизу.
— Здесь двадцать восемь, — сообщил Финан все так же вполголоса. Он имел в виду, что на парапете над воротами находятся двадцать восемь человек, половина из которых толпилась на полукружьях бастионов-близнецов, выдававшихся к краю рва. Я кивнул.
Витгар и его люди добрались до парапета с противоположной от ворот стороны. Старший из караульных посмотрел на них, нахмурился, потом повернулся ко мне и заметил Иммара со свернутым знаменем.
— Зачем тебе флаг? — спросил он.
— Так вы откроете ворота? — орал Бритвульф.
— Парень, покажи мне знамя!
Я повернулся и протянул руку к Иммару.
— Дай сюда, — велел я.
Я взял древко и развернул стяг примерно на фут, потом швырнул к ногам старика.
— Сам смотри, — заявил я. — Тут дракон Уэссекса.
И так оно и будет, подумал я, если боги не оставят меня сегодня. Человек наклонился, чтобы поднять древко, и я шагнул к нему.
Финан положил руку мне на плечо.
— Господин, ты еще недостаточно быстр, — произнес он очень тихо. — Дозволь мне.
Не снимая своей руки с моей, он смотрел, как старик поднимает знамя и разворачивает его. Все караульные наблюдали, как появляются когтистые лапы. Старик снова потянул за полотнище, и показалась молния в цепкой драконьей хватке. Затем Финан сделал шаг.
И началось.
Финан был самым быстрым человеком, которого мне доводилось видеть в бою. Худощавый, гибкий, он двигался с кошачьим проворством. Бесчисленные часы я практиковался с ним во владении мечом и вынужден признать, что он убил бы меня в девяти схватках из десяти. Так что у старика не было шансов. Он удивленно вытаращился, когда Финан подошел к нему. Похититель Душ уже покинул ножны, но ирландец просто пнул противника под подбородок, отчего голова откинулась назад, потом полоснул мечом с такой силой, что старик повалился набок, а фонтан крови из рассеченного горла хлынул поверх внутреннего парапета. Финан уже устремился на защитников бастиона. Те были готовы к нападению ничуть не больше, чем их командир, жизнь которого утекала на флаг Этельстана. Они еще только опускали копья, а Финан уже напал. Мой взятый взаймы меч лишь наполовину вышел из ножен, а Похититель Душ уже вонзился в первого из противников и пошел вбок, вспарывая ему живот.
— Открыть ворота! — гаркнул я. — Открывайте их!
Я рывком перебросил из-за плеча щит. Витгар повел атаку с дальней стороны ворот. Схватка началась так стремительно и неожиданно, что наши враги до сих пор пребывали в замешательстве. Их начальник погиб, на них же вдруг обрушились мечи и тяжелая секира Фолькбальда. Хулберт и его мерсийцы развивали атаку на запад, оттесняя защитников стены прочь от ворот, я же тем временем примкнул к Финану, очищая бастионы и боевую площадку над аркой. Дрались мы отчаянно. Нам удалось пересечь занятый неприятелем город, добраться незамеченными до ворот. Теперь нас окружали враги, и единственная наша надежда выжить состояла в том, чтобы убивать.
На войне есть место жалости. Умирающий мальчишка, выпотрошенный, как рыба, и зовущий мамочку, вызывает жалость, пусть за мгновение до того он выкрикивал проклятия и пытался убить меня. Взятый взаймы меч и не мог сравниться со Вздохом Змея, но достаточно легко пробил кольчугу и кожаную поддевку юнца, а призывы к мамочке оборвал укол сверху вниз через левый глаз. Рядом со мной Финан, выкрикивающий что-то по-ирландски, сразил двоих, и клинок его обагрился до самой рукояти. Гербрухт, с кличем на родном фризском, крушил секирой защитников, не имевших времени даже расхватать щиты. Мы оттеснили западных саксов в полукружья бастионов, и они взмолились о пощаде. Некоторые не успели даже вытащить мечи, а копейщики из-за скученности не могли опустить копья.
— Бросайте оружие! — взревел я. — И прыгайте в ров!
Для нас было важно только очистить площадку над воротами. Витгар со своими мерсийцами истреблял врагов на восточной от арки стороне, и его меч Расчленитель был таким же красным, как Похититель Душ Финана. Я сбежал по ступенькам и увидел, как парни Румвальда вытесняют смешавшихся восточных англов из-под арки, но Бритвульф, сидя на коне, перепуганном и вращающем глазами, по-прежнему стоит перед запертыми воротами. Один брус уже сбросили с железных скоб, но второй был тяжелым и находился высоко.
— Живее! — рявкнул я.
Четыре человека, используя древки копий, подтолкнули брус. Тот с грохотом упал, заставив коня Бритвульфа попятиться, потом громадные створки отворились со скрипом петель.
— Пошел! — закричал я. — Пошел!
Бритвульф ударил скакуна по бокам пятками, и тот промчался по мосту. Собравшийся с той стороны народ бросился врассыпную.
Румвальд перегородил дорогу «стеной щитов». Позади нее валялись тела: некоторые еще шевелились, большинство лежали неподвижно в лужах крови. Отец Ода кричал, убеждая восточных англов, что их война окончена, что Всемогущий Бог посылает короля Этельстана, чтобы даровать мир и изобилие. Предоставив ему вещать, я вернулся на площадку, откуда перепуганные и обезоруженные западные саксы прыгали с высокого бастиона в наполненный смрадной жижей ров.
— Даже если не захлебнутся, то умрут от вони, — заметил Финан.
— Надо перегородить парапет баррикадой, — сказал я. — С обеих сторон.
— Сделаем, — пообещал ирландец.
Мы захватили бастионы-близнецы и боевую площадку над аркой между ними. Люди Румвальда, колотя мечами по щитам, оттесняли многочисленную толпу восточных англов, не горевших желанием сражаться, но равно не спешивших и складывать оружие. Я понимал, что нас скоро атакуют, и непосредственная угроза исходила от воинов, размещавшихся на стенах по обе стороны от ворот. До поры, ошеломленные нашим внезапным нападением, они пятились, но другие уже бежали по стенам с намерением отбить ворота.
Бежали они, потому что Иммар скинул стяг с прыгающим оленем и водрузил окропленный кровью штандарт короля Этельстана. Дракон с молнией в лапах реял теперь над Крепелгейтом, и возмездие за этот дерзкий поступок приближалось.
Крепелгейт, Ворота Убогих. Нам предстояло удерживать их под палящим полуденным солнцем. Мне вспомнилось, как Альфред, удрученный большим количеством обретающихся в Лундене калек и слепцов, многие из которых прежде ходили под его началом в бой, издал указ, разрешающий убогим просить милостыню у въезжающих в город через эти ворота. Знак ли это? Нам предстояло оборонять Ворота Убогих, и этот бой наверняка породит других калек. Я коснулся серебряного молота, потом стер кровь с взятого взаймы клинка и сунул его в ножны.
Очень скоро я вынужден буду снова обнажить его.

Глава 13

Первый натиск врага получился храбрым, разрозненным и безрезультатным. Воины, рассредоточенные по длинным отрезкам стены по обе стороны от захваченных ворот, атаковали вдоль парапетов, но «стена щитов» всего из четырех человек способна была с легкостью перекрыть всю ширину боевой площадки. Дюжина воинов, построенных в три шеренги, представляла бы собой еще более грозное препятствие, но полуденный зной и неизбежная ярость вражеских атак быстро измотали бы мои немногочисленные силы. Поэтому я приказал натаскать из ближайших развалин камней. Мы сваливали их на боевой площадке, строя две примитивные баррикады, и, когда враги к западу от нас сумели организовать упорядоченный натиск, наша самодельная стена была уже наполовину готова. Гербрухт и Фолькбальд руководили обороной, используя захваченные у западных саксов копья, вскоре барьер из камней стал значительно выше за счет облаченных в доспехи трупов. Дружинники Витгара, на которых еще не напали, продолжали подтаскивать камни.
Бритвульф скрылся среди деревьев вдалеке, но воины Этельстана так и не появились. С внутренней стороны ворот восточные англы отступили шагов на пятьдесят с лишком, и отец Ода продолжал увещевать их, но они не бросали щиты и не опускали знамени с грубо вышитым на нем изображением головы вепря.
Все теперь развивалось либо головокружительно быстро, либо мучительно медленно. На стене все происходило как раз стремительно: мы нагромождали все больше камней, а разъяренные западные саксы штурмовали наши грубые баррикады. А вот внизу, где «стена щитов» Румвальда стояла в готовности оборонять открытые ворота против войск восточных англов, не выказывающих желания атаковать, все замерло в неподвижности. Однако я понимал, что исход этого боя решится там на дороге между руинами и тростниками заброшенного города.
Поначалу саксы на восточной части стены нападали без особого пыла, дав возможность людям Витгара довести баррикаду почти до высоты груди. Враги метали поверх нее копья, но едва попытались перелезть через гору камней, как были встречены ударами копий снизу и стали вести себя осторожнее. А вот на западе драка шла всерьез. Завал из камней здесь был более широким, но поднимался всего лишь чуть выше колена, и неприятели продолжали упорно лезть, подгоняемые чернобородым детиной в отполированной кольчуге и в блестящем шлеме. Он бросал своих на штурм, хотя сам поднял щит, опустил копье и ни разу не встал среди них. Он орал, призывая их убивать и нападать быстрее, и это была ошибка. Торопясь, воины спотыкались о наваленные камни и в одиночку достигали «стены щитов», где и насаживались на наши мечи, копья и секиры. Их тела, падая на трупы убитых ранее, делали баррикаду выше, и это новое препятствие получалось еще неприятнее — умирающие извивались под ногами тех, кто пытался перебраться по ним.
— Стена устоит, — сказал Финан.
Мы стояли на середине лестницы. Мой друг наблюдал за боем наверху, я же смотрел на запад, в сторону самого высокого из лунденских холмов.
— Людям нужен эль или вода, — проговорил я; становилось все жарче, пот ел мне глаза и струился под кольчугой.
— Эль должен быть в помещении для караульных, — ответил ирландец, имея в виду комнаты внутри бастионов-близнецов. — Я распоряжусь, чтобы его доставили наверх.
Между нами в камень ударило копье. Саксы на западной стене видели нас, и некоторые метали копья, но это было первое долетевшее.
— Мерзавцы скоро выдохнутся, — заметил Финан.
Он оказался прав. Устав умирать, воины на стене решили, что пришло время повоевать другим. О появлении этих других возвестило пение рогов, заставившее нас обратить взгляды на северную часть Лундена. Поблизости от нас местность загромождали остатки древних стен, потом она понижалась к руслу ручья Веала, впадающего в Темез. За ним начинался подъем на западный лунденский холм. Там находились развалины амфитеатра, и на дальней от амфитеатра стороне высились стены старой римской крепости. И вот из этого форта полился людской поток. Часть составляли верховые, большинство пешие, но все в кольчугах. Прямо на наших с Финаном глазах из ворот появилась группа всадников в окружении знаменосцев. Полуденное солнце ярко освещало флаги.
— Господи, — вполголоса пробормотал Финан.
— Мы сюда сражаться пришли, — напомнил я.
— Да сколько же у него народу? — с удивлением спросил Финан, потому как процессия облаченных в доспехи воинов казалась бесконечной.
Я не ответил, а взобрался вместо этого на вершину стены и посмотрел через пастбище на далекий лес. Ни единого всадника. Пока, похоже, мы по-прежнему были одни, и если из этого чертового леса не появятся люди Этельстана, то мы одни и умрем.
Отправив половину защитников баррикад вниз, на усиление «стены щитов» Румвальда, я бросил последний взгляд на север, но не заметил никаких признаков войска Этельстана. «Ну же, приходи, — мысленно торопил я его. — Иди, если хочешь стать королем!» Затем я спустился по лестнице туда, где должна была разыграться битва.
В этой битве, с горечью подумал я, решится вопрос, какая именно венценосная задница будет согревать трон. А какое мне дело до трона Уэссекса? Однако судьба, вредная сука, вплела нить моей жизни в полотно мечты короля Альфреда. Существует ли на самом деле христианский рай? Если да, то оттуда сейчас наблюдает за нами король Альфред? И чего бы он хотел? На этот вопрос я знал точный ответ. Он хотел бы, чтобы возникла единая христианская страна для всех людей, говорящих на английском языке, и чтобы ею правил христианский король. Он молился бы за победу Этельстана. Будь проклят Альфред со всем его благочестием, со своим строгим, вечно недовольным лицом и с правильностью; будь он проклят за то, что даже после своей смерти заставил меня сражаться за его дело. Потому что сегодня, если Этельстан не подоспеет, мне предстоит погибнуть ради мечты Альфреда.
Я подумал про Беббанбург и его овеваемые ветрами стены, а еще про Эдит и сына. Подумал про Бенедетту и захотел прогнать эту мысль, а потому скомандовал людям Румвальда приготовиться. Построившись в три шеренги, они образовывали полукруг перед открытыми воротами. Это была пугающе маленькая «стена щитов», на которую вскоре обрушится вся мощь Уэссекса. Прошло время размышлять, терзаться сожалениями или гадать, существует ли христианский рай. Пришло время сражаться.
— Вы мерсийцы! — вскричал я. — Вы побили данов, отразили валлийцев, а теперь вам предстоит стать новой песней о Мерсии! О новой победе! Ваш король идет! — Я знал, что это ложь, но людям перед боем не нужна правда. — Ваш король идет! Так что стойте крепко! Я Утред! И я горжусь тем, что сражаюсь рядом с вами!
И бедные, обреченные на смерть ублюдки радостными кличами встречали меня и Финана, пока мы пробирались через ряды, чтобы занять место в «стене щитов», перегородившей дорогу.
— Тебе нечего здесь делать, — проворчал Финан.
— Но я здесь.
Я все еще испытывал боль после побоев Ваормунда. Болело все. Левое плечо под тяжестью щита ныло так, словно в сустав вкручивали болт. И еще я устал. Я опустил щит, поставил его на дорогу, потом посмотрел на запад, но вышедшее из форта войско еще не показалось из неглубокой долины Веалы.
— Если я погибну… — произнес я едва слышно.
— Тише! — оборвал меня Финан. Потом понизил голос. — Тебе не место здесь. Ступай в задний ряд.
Я не ответил и не двинулся с места. Всю свою жизнь я дрался только в первом ряду. Человек, ведущий других к порогу смерти, должен идти во главе, а не в хвосте. Было душно, поэтому я развязал узел, удерживающий нащечники из вываренной кожи, и оставил их болтаться свободно, чтобы легче было дышать.
Отец Ода встал перед нашей «стеной» и обратился к нам, явно позабыв про стоящих у него за спиной восточных англов.
— Бог с нами! — возвестил он. — Бог — наша сила и наш щит! Сегодня мы повергнем силы зла! Сегодня мы сразимся за Божье Царство!
Я перестал его слушать, потому что невдалеке на западе, над краем долины Веалы, показались знамена. И послышался барабанный бой. Ритм войны приближался. Одного из воинов в нашем первом ряду согнуло пополам и вырвало.
— Съел что-то, — пробормотал он, но это была ложь.
Щиты наши опирались на ноги, в которых тряслись поджилки, желчь подкатывала к горлу, в животе крутило, а наш смех над грубыми шутками звучал натужно.
Первые уэссексцы вынырнули из неглубокой лощины: серая линия с блеском наконечников копий. Восточные англы, так нерешительно противостоявшие нам, начали пятиться, словно освобождая место приближающейся ораве. Мы были правы, мелькнула унылая мысль: они не изъявляли желания сражаться за западных саксов, но и за нас, судя по всему, тоже.
Вышедшие из форта враги приближались. Знамена у них были красочные: с крестами, со святыми, с драконом Уэссекса, с прыгающим оленем Этельхельма. Впереди всех несли штандарт, который я никогда прежде не видел. Ветер развевал его, позволяя хорошо рассмотреть унылого серого дракона Уэссекса под вышитым на сочном алом фоне прыгающим оленем. В верхнем углу примостился маленький крест.
— Бог на нашей стороне! — воскликнул Ода. — И ваш король идет!
Я надеялся, что он прав, и не решался покинуть «стену щитов», чтобы проверить. Ворота были открыты, и нам предстояло просто держать их так, пока Этельстан не придет.
Справа от меня стоял Румвальд. Его слегка трясло.
— Сплотить ряды! — крикнул он своим. — Стоять твердо!
В голосе его не чувствовалось уверенности.
— Господин, король идет? — спросил он у меня. — Конечно идет. Этельстан нас не бросит.
Румвальд продолжал болтать, говоря о чем ни попадя, просто чтобы заглушить страх. Грохот барабанов усилился. На флангах приближающейся колонны западных саксов размещалась конница, но пехоты, над которой поднимался густой лес копий, было еще больше. Теперь я мог рассмотреть прыгающего оленя на щитах. Первая шеренга, неровная, потому что людям приходилось переступать через обломки стен, насчитывала около двадцати человек, но таких шеренг было по меньшей мере двадцать. То была внушительная масса отборных воинов. За ними двигалась группа всадников, а позади оных виднелась еще колонна. Враги начали кричать, но мы находились слишком далеко, чтобы разобрать их оскорбления.
Я поднял щит, поморщившись от укола боли, потом вытащил Осиное Жало. Даже этот короткий клинок казался тяжелым. Я ударил им по щиту.
— Этельстан идет! — вскричал я. — Этельстан идет!
Мне вспомнился мальчишка, которого я учил воевать. Мальчишка, впервые убивший по моему приказу. Этельстан казнил предателя в канаве, поросшей болотным миртом. Теперь этот мальчишка стал королем-воином, и моя жизнь зависела от него.
— Этельстан идет! — заорал я снова, продолжая колотить Осиным Жалом по окованным железом ивовым доскам.
Люди Румвальда подхватили клич и тоже забили мечами по щитам. Вторая шеренга только кричала. У этих воинов были копья с древками, обрубленными на половину длины. Чтобы управляться с обычным копьем, требуются две руки, а для укороченного хватает одной. Держась прямо у нас за спиной, эти воины станут разить копьями через промежутки между нашими щитами. Схватка на стене прекратилась — вражеские дружинники, не в силах одолеть наши примитивные преграды, приготовились наблюдать за тем, как огромное войско растопчет нас. Витгар спустил с площадки двадцать человек и во главе их расположился под аркой ворот, готовый прийти на помощь, где наша «стена щитов» даст трещину. Я бы предпочел, чтобы рядом стоял Витгар, а не беспрестанно тараторящий Румвальд. Но большинство бойцов для этой битвы привел именно он, и я не мог отказать ему в почетном месте бок о бок со мной.
Почетным его называл он, не я.
— Это честь стоять в «стене щитов» рядом с тобой, — то и дело повторял коротышка. — Я буду рассказывать об этом своим внукам!
Это побуждало меня касаться серебряного молота, извлеченного из-под кольчуги. Я трогал его, потому что мои внуки находились в Эофервике, а опровержения насчет свирепствующей на севере чумы мы не получили. Пусть они останутся живы, молился я. И был не единственным в нашей «стене щитов», кто молился, и не единственным, кто обращался к Тору. Пусть все эти люди назывались христианами, у многих воинов таился в душе страх, что древние боги существуют. А когда враг приближается, боевые барабаны грохочут, а щит оттягивает руку, ты готов молиться любому богу в отдельности и всем богам скопом.
— Господь наша защита! — Отец Ода вошел внутрь нашего полукруга и стоял на ступенях, ведущих на парапет. — Мы должны победить! — хрипло вещал он.
Ему приходилось кричать, потому что западные саксы подошли уже совсем близко. Всадник вел их на нас, заставляя восточных англов отступать все дальше.
Я разглядывал врага. Хорошее войско. Кольчуги, шлемы и оружие говорили о том, что за ними ухаживают как надо.
— Личная дружина Этельхельма? — шепнул я Финану.
— Похоже на то.
Было слишком жарко, чтобы надевать красные плащи, да и они мешают во время боя. Зато все щиты были разрисованы прыгающим оленем Этельхельма. Воины остановились шагах в сорока, вне расстояния полета копья, и принялись колотить мечами по щитам.
— Их тут сотни четыре, — предположил Финан.
Но это было только начало, потому что к стучащим примыкали все новые воины, некоторые с оленем на щитах, другие с эмблемами прочих западносаксонских лордов. Перед нами стояла армия Уэссекса, выкованная Альфредом для борьбы с данами, а теперь обратившаяся против собратьев-саксов. Всем этим воинством верховодили всадники: они подъехали под своими пестрыми знаменами и встали перед нами.
Этельхельм, облаченный, вопреки жаре, в красный плащ, восседал на роскошном гнедом скакуне. Кольчуга его была начищена и отполирована, на груди висела золотая цепь. Лицо скрывалось под инкрустированными золотом нащечниками шлема с золотым оленем на гребне. Эфес меча горел золотом, сбрую и попону коня украшали золотые пластинки, даже стремена покрывал золотой узор. Богатый шлем затенял его глаза, но я не сомневался, что олдермен смотрит на нас с презрением. Справа от Этельхельма, верхом на рослом сером жеребце, в белом с красной каймой плаще, сидел его племянник Эльфверд. На нем единственном из всех всадников не было шлема. Его глуповатая и безвольная круглая физиономия светилась возбуждением. Парень с нетерпением ждал, когда же нас порубят на части, и сам готов был добивать тех, кто уцелеет после атаки. Отсутствие шлема указывало на то, что дядя запретил ему участвовать в бою. На пареньке была блестящая длинная кольчуга, ножны меча украшали перекрещенные золотые полоски, но прежде всего внимание привлекал головной убор, водруженный вместо шлема. То была корона короля Альфреда, золотой венец, украшенный изумрудами Уэссекса.
Позади Этельхельма расположились два священника на меринах и шестеро копейщиков на жеребцах. Копейщики явно оберегали Эльфверда и его дядю, как и всадник, чей рослый скакун стоял слева от Этельхельма. Всадник этот казался слишком большим даже для своего коня. Это был Ваормунд, по сравнению с грузной тушей которого другие всадники выглядели мелкотой. Кольчуга у него была потемневшая, щит с оленем в глубоких зарубках от клинков, а помятый шлем не имел нащечников. Он ухмылялся. Ваормунд был в своей стихии. Перед ним стояли вражеская «стена щитов», которую нужно сломать, и люди, которых надо убить. Не в силах дождаться, когда же начнется бойня, верзила спрыгнул, презрительно посмотрел на нас и сплюнул.
Потом вытащил меч. Это был Вздох Змея. Ваормунд извлек мой меч, и отразившийся от разводов на стальном лезвии солнечный зайчик ослепил меня. Верзила сплюнул еще раз, потом повернулся и вскинул Вздох Змея, салютуя Эльфверду.
— Государь! — взревел он.
Мне показалось, что Эльфверд хихикнул в ответ. А уж когда все войско подхватило хором «Государь! Государь!», он определенно смеялся. Воины горланили, продолжая молотить мечами по щитам до тех пор, пока Этельхельм не вскинул руку в кожаной перчатке, призывая к тишине, и вывел коня вперед.
— А ведь они не знают, что ты здесь, — вполголоса сказал мне Финан, имея в виду Ваормунда и остальных.
Я расстегнул нащечники, но держал щит высоко, наполовину скрывая лицо.
— Узнают, — процедил я.
— Но драться с Ваормундом буду я, — твердо заявил Финан. — Не ты.
— Жители Мерсии! — воззвал Этельхельм, потом выждал тишины.
Я заметил, как он бросил взгляд на западную стену и задержал его на миг: олдермен явно ждал сигнала о приближении войск Этельстана. Потом опять посмотрел на нас, не выдавая тревоги.
— Жители Мерсии! — снова провозгласил Этельхельм и кивком приказал знаменосцу выдвинуться вперед. Тот медленно помахал флагом — новым флагом, на котором олень Этельхельма главенствовал над драконом Уэссекса. Олдермен расстегнул золоченые нащечники шлема, чтобы люди могли видеть его узкое лицо: красивое и волевое, чисто выбритое и с глубоко посаженными карими глазами. — Сей флаг, — он указал на знамя, — это новый флаг Инглаланда! Это наш флаг, ваш и мой, стяг единой страны под властью единого короля!
— Короля Этельстана! — выкрикнул кто-то из наших рядов.
Этельхельм сделал вид, что не слышал этих слов. Он снова глянул на стены, потом безмятежно повернулся к нам.
— Одна страна! — зычно провозгласил он. — Это будет одна страна! Ваша и моя! Мы не враги! Наши враги — язычники, а где обитают язычники? Где правят ненавистные норманны? В Нортумбрии! Присоединяйтесь ко мне, и я обещаю, что каждый из вас получит свою долю богатств этой безбожной страны. Вы получите земли! Получите серебро! Получите женщин!
Эльфверд при этом осклабился и сказал что-то Ваормунду, и тот залился лающим смехом. Вздох Змея он по-прежнему держал в руке.
— Ваш король, — Этельхельм указал на ухмыляющегося племянника, — это король Уэссекса, Восточной Англии. Он предлагает вам прощение. Он предлагает вам жизнь! — И снова быстрый взгляд на дальнюю стену. — Вместе, — продолжил Этельхельм, — мы создадим единую страну для всех саксов!
— Всех христиан! — выкрикнул отец Ода.
Этельхельм посмотрел на него и наверняка узнал священника, сбежавшего в отвращении с его службы, но не выдал раздражения, а только улыбнулся.
— Отец Ода прав! — воскликнул он. — Мы создадим единую страну для всех христиан! Нортумбрия — это держава Гутфрита Язычника, и вместе мы завладеем ею, и вы, жители Мерсии, получите ее усадьбы, леса, стада и табуны, молодых женщин и пастбища!
Гутфрита? Гутфрита! Как в тумане я смотрел на Этельхельма. Гутфрит был братом Сигтригра, и если Гутфрит и вправду является королем, то, значит, Сигтригр, мой союзник, мертв. И если он мертв и это чума убила его, то кто еще умер в Эофервике? Наследником Сигтригра был мой внук, слишком юный, чтобы править, но неужто Гутфрит завладел троном?
— Господин! — прошептал Финан, толкнув меня сжимающей меч рукой.
— Сразившись со мной здесь, — продолжил Этельхельм, — вы выступите против помазанного Богом короля! Вы воюете за бастарда, рожденного от шлюхи! Но бросьте щиты и вложите мечи в ножны, и я дам вам землю и поведу против нашего настоящего врага, врага всего христианского Инглаланда! Я отдам вам Нортумбрию!
Он замолчал. Повисла тишина, и я понял, что воины Румвальда прислушиваются, почти уже готовы принять преподнесенную им Этельхельмом ложь за правду.
— Я дам вам богатство! — пообещал Этельхельм. — Я отдам вам земли Нортумбрии!
— Не тебе ими распоряжаться, — огрызнулся я. — Ты вероломный ублюдок, эрслинг, сын рябой потаскухи, кусок вонючего дерьма, ты лжец! — Финан пытался меня остановить, но я стряхнул его руку и вышел вперед. — Ты слизь из выгребной ямы! — Я плюнул в сторону Этельхельма. — И я раздам твои земли, все твои земли, народу Мерсии!
Олдермен воззрился на меня. Эльфверд и Ваормунд тоже глядели во все глаза, и постепенно до всех троих начало доходить, что хоть и растрепанный, но перед ними я, их враг. И клянусь, что я заметил, как на миг на лице у Этельхельма отразился страх. Страх пришел и ушел, но Этельхельм заставил коня податься назад. Он ничего не сказал.
— Я — Утред Беббанбургский! — обратился я к строю западных саксов. — Многие из вас сражались под моим знаменем. Мы сражались за Альфреда, за Эдуарда, за Уэссекс. Теперь же вам предстоит умирать за этот кусок куньего дерьма! — Я указал Осиным Жалом на Эльфверда.
— Убить его! — взвизгнул Эльфверд.
— Господин? — прорычал Ваормунд, обращаясь к хозяину.
— Убей его! — отрезал Этельхельм.
Я был вне себя от гнева. Гутфрит стал правителем? Горе снедало меня, грозя захлестнуть, но еще я чувствовал ярость. Ярость на то, что Этельхельм даже думать посмел о раздаче моих земель, а его вонючий племянничек может стать королем беббанбургских полей. Мне просто хотелось убивать.
Но Ваормунду тоже хотелось убивать. Он был крупнее, да и про его проворство в бою я тоже не забыл. Он обладал мастерством, необходимым для воина в обращении с мечом, копьем или секирой. Ваормунд был моложе, выше, сильнее и, вероятно, быстрее. Может, я и не уступил бы ему в скорости, если бы не был избит и меня не тащили по земле за его лошадью. Мое тело покрывали синяки, я страдал от боли и очень устал.
Но еще я был зол. То был холодный гнев, не дающий разрастись горю, гнев, жаждущий уничтожить Ваормунда и его репутацию, заработанную за мой счет. Верзила медленно шел ко мне, гравий ведущей к воротам дороги хрустел под его сапожищами, на изуродованном лице играла ухмылка. Щита у него не было, только мой меч.
Я бросил щит на дорогу, переложил Осиное Жало в левую руку, а правой вытащил взятый взаймы меч. Финан предпринял последнюю попытку остановить меня — шагнул ко мне и протянул руку.
— Назад, ирландская мразь, — проурчал Ваормунд. — Ты следующий.
— Мой бой, — сказал я Финану.
— Господин…
— Мой бой, — повторил я громче.
Медленно шагая навстречу противнику, я подумал о том, что Этельхельм допускает ошибку. Почему он ждет? Почему не попытался сразу сокрушить нас и закрыть ворота? А позволив Ваормунду сойтись со мной в поединке, он дает Этельстану дополнительное время, чтобы поспеть к нам. А быть может, Этельхельм знает больше меня, и высланные им через западные ворота воины уже сражаются с мерсийцами за стенами, и Этельстан слишком занят, чтобы прийти? Я снова обратил внимание, как Этельхельм посмотрел на стены, но опять на его лице не отразилось тревоги.
— Убей его, Ваормунд! — воскликнул олдермен.
— Искалечь его! — тонким голосом приказал Эльфверд. — Убью его я! Искалечь его для меня!
Ваормунд поманил меня левой рукой.
— Подойди! — проворковал он мне, будто ребенку. — Подойди и стань калекой.
Тогда я остановился и замер. Если Этельстан идет, мне нужно выиграть как можно больше времени. Поэтому я ждал. Пот разъедал глаза. Под шлемом было жарко. Все болело.
— Испугался? — спросил Ваормунд и рассмеялся. Потом повернулся к западным саксам, стоящим позади Этельхельма. — Он меня испугался! Вот Утред Беббанбургский! Один раз я уже побил его! Тащил его голого за хвостом своего коня! А вот его меч! — Он высоко поднял Вздох Змея. — Это хороший меч.
Верзила снова вперил в меня взгляд темных, жестоких, как у зверя, глаз.
— Ты не заслуживаешь такого клинка! — рявкнул он. — Ты трусливое дерьмо!
— Убей его! — призвал Этельхельм.
— Искалечь его! — пронзительным голоском вновь велел Эльфверд.
— Подходи, старик. — Ваормунд снова поманил меня. — Подходи!
Люди смотрели. Я не двигался. Меч я держал опущенным. У меча не было имени. Пот струился по моему лицу. Ваормунд бросился вперед.
Атаковал он внезапно и, для такого здоровяка, очень стремительно. В правой руке верзила сжимал Вздох Змея, левая оставалась свободной. Ему хотелось покончить со схваткой быстро. Я не облегчал эту задачу атакой, поэтому он решил напасть сам. Его расчет состоял в том, чтобы мощным ударом Вздоха Змея отбить в сторону мой меч, потом врезаться в меня всей своей массой, сбить с ног, обезоружить и отдать на милость Эльфверда. «Так сделай то, что его обескуражит», — сказал я себе и шагнул вправо, чего он и ожидал, а потом бросился прямо на него. Я ударил его левым плечом, и боль была яростной и резкой. Я надеялся, что Осиное Жало проткнет кольчугу, но противник в самый последний момент развернулся ко мне, и, когда мы столкнулись, клинок только скользнул ему по поясу. Я ощутил воняющее элем дыхание и смрад пропитавшейся потом кожаной поддевки доспеха. Это было все равно что наскочить на быка, но я приготовился к столкновению, а Ваормунд нет. Он слегка пошатнулся, но удержался на ногах, а потом быстро взмахнул Вздохом Змея. Я отразил удар Осиным Жалом и заметил, как левая его рука метнулась ко мне. Верзила еще не совсем обрел равновесие, и мне удалось шагнуть назад прежде, чем он схватил меня. Я развернулся и сделал выпад взятым взаймы мечом, но враг оказался слишком проворным и уклонился.
— Живее! — торопил Этельхельм. Он, верно, понял, что этот поединок — пустая трата времени. Времени, которого у него нет. Но олдермен сознавал также, что моя смерть подорвет дух мерсийцев и облегчит их избиение, поэтому не мешал Ваормунду убить меня. — Приятель, заканчивай с этим делом, — бросил он раздраженно.
— Кусок дерьма с севера, — выругался Ваормунд, а потом осклабился. — Они там на севере все сдохли! А скоро сдохнешь и ты.
Он приблизился на полшага, вскинув Вздох Змея, но я не пошевелился. Я следил за его глазами и понял, что это ложный ход. Ваормунд отступил.
— Хороший меч, — бросил он. — Куда лучше, чем заслуживает такой засранец, как ты.
Ваормунд двинулся на меня снова, на этот раз всерьез, сделал выпад Вздохом Змея и опять попытался сбить меня с ног своим весом, но я отвел Вздох Змея вправо длинным мечом, а сам шагнул влево. Верзила, поворачиваясь ко мне, рубанул с неудобной руки. Я встретил удар своим мечом, и сталь зазвенела о сталь. Потом я сместился вправо, еще ближе к нему, заходя под его руку с оружием, и, продолжая двигаться, нацелил Осиное Жало ему в живот.
Я понял в этот миг, что совершил ошибку и он меня одурачил. Я сделал именно то, чего хотел противник. Мне вдруг вспомнилась схватка на террасе над Темезом и как он ухватил меня за кольчугу. Это был его излюбленный прием. Враг подпускал меня поближе, чтобы схватить и встряхнуть, как терьер крысу. В этом маневре вес и сила дают ему решающий перевес. И вот теперь я оказался очень близко. Я проскальзывал мимо него, все еще забирая вправо, его левая ручища протянулась ко мне. Мне следовало бы отскочить, но мысль эта пришла слишком поздно, терять было нечего, поэтому я нанес укол саксом. Не обращая внимания на дикую боль в левом плече, я вогнал Осиное Жало со всей силой, какую смог собрать. Ох и тяжко дался мне этот укол, боль была просто ужасная. В стремлении вонзить клинок поглубже я застонал вслух, но продолжал давить вопреки всему.
Ваормунд уже хватал меня за нащечник, но Осиное Жало оказалось проворнее. Оно проткнуло кольчугу и кожу, прошло через толстый слой мышц и погрузилось на половину длины ему в брюхо. Пытающаяся достать меня рука упала, верзила, скривившись от боли, отпрянул так быстро, что вырвал из моей руки сакс, так и оставшийся торчать из его живота. Среди прорезанных клинком металлических колец проступила кровь.
— Ты медлителен, — сказал я, подавшись назад. Это были первые мои слова, обращенные к нему.
— Ублюдок, — процедил он и, не обращая внимания на сакс в потрохах, снова бросился на меня.
До того он держался презрительно, теперь же в нем осталась только ярость. Ваормунд рубил Вздохом Змея, нанося короткие свирепые удары, от которых мой клинок звенел. Я вынужден был пятиться перед необоримой силой его натиска. Но гнев разгорячил противника, затуманил рассудок, и его удары, хотя и чудовищной силы, не сложно было отражать. Я дразнил его: называл безмозглым куском дерьма, говорил, что мать испражнила его, а не родила, напомнил, что по всей Британии идет молва, что он лижет задницу Этельхельму.
— Червяк, ты подыхаешь, — насмехался я. — Меч в брюхе убивает тебя!
Ваормунд понимал, что, скорее всего, это так. Мне доводилось видеть людей, оправившихся от разных ужасных ран, но удар в живот, как правило, оказывался смертельным.
— Ты будешь умирать медленно и в муках, — обещал я ему. — А меня люди запомнят как человека, прикончившего Этельхельмова подлизу.
— Ублюдок! — Ваормунд едва не рыдал от ярости.
Он понимал, что почти неизбежно умрет, но жаждал убить меня и тем самым спасти свою репутацию. Я встретил очередной замах Вздоха Змея, и от силы этого удара рука моя задрожала. Вздох Змея поломал немало клинков, но каким-то чудом мой заемный меч до сих пор выдерживал все испытания. Ваормунд сделал быстрый выпад, я отскочил и едва не споткнулся о камень. Верзила теперь ревел, наполовину от ярости, наполовину от боли. Осиное Жало глубоко засело у него в кишках, терзая их, и кровь просачивалась через кольчугу и капала на землю. Ваормунд попытался вырвать меч, но плоть крепко держала клинок, и стало только хуже. Оставив все как есть, детина сделал новый выпад, но уже не такой быстрый. Я отвел его клинок в сторону и совершил ответный выпад, целя ему в лицо, но потом опустил меч и нанес удар по рукояти Осиного Жала. Ваормунду было больно, я видел это по его глазам. Он отшатнулся, покачнулся, потом обрел новую ярость и новую силу. Ваормунд наседал отчаянно, тесня меня одним мощным ударом за другим, крякая при каждом усилии. Часть из них я отражал, от иных уходил, довольствуясь тем, что Осиное Жало убивает врага медленно, тем самым даруя нам время. Ваормунд слабел, но запас его сил был таким огромным, что мне приходилось пятиться к «стене щитов» Румвальда. Увидев, как я вогнал Осиное Жало в брюхо Ваормунда, мерсийцы разразились криками, но теперь они молчали, завороженные мощью этого великана, способного с мечом в животе атаковать с такой сумасшедшей яростью. Ему было больно, двигался он все тяжелее, но при этом не оставлял попыток зарубить меня.
Потом на западе пропел рог. Настойчиво пропел. Он доносился со стен, и звук этот наполовину остановил Ваормунда.
— Давай! — взревел Этельхельм. — Давай!
Он обращался к своей «стене щитов», приказывая наступать, уничтожить нас, закрыть ворота.
Ваормунд обернулся на миг на голос хозяина, и мой взятый взаймы меч, лезвие которого было все в зазубринах от яростных атак Вздоха Змея, проскользнул под косматую бороду и вошел в горло. Кровь струей ударила в знойный воздух. Верзила, полностью обессиленный, повернулся ко мне и краткий миг просто смотрел с явным недоумением. Он открыл рот, собираясь сказать что-то, но кровь потекла у него по губам, и Ваормунд медленно упал на колени на пыльный гравий, пропитанный его кровью. Он все еще смотрел на меня, но теперь как будто умоляя сжалиться. Но во мне не было жалости. Я снова ударил по рукояти Осиного Жала, и Ваормунд заскулил, потом повалился набок.
— Убейте их всех! — ревел Этельхельм.
Мне едва хватило времени, чтобы уронить окровавленный заемный меч, наклониться и вырвать из слабеющих пальцев Ваормунда Вздох Змея. Потом я побежал или, точнее, «порысил» обратно к нашему строю, где Финан вручил мне брошенный мной щит. Снова загрохотали барабаны. Рог все еще тревожно гудел. А воины Уэссекса шли, чтобы убить нас.

Шли они медленно. Поэты уверяют, что люди бросаются в битву, стремясь к убийству, как влюбленный на свидание, но «стена щитов» — страшная штука. Воины из Уэссекса понимали, что яростный натиск не поможет и достичь главных ворот за нашей спиной они смогут, только держа плотный строй и сомкнув наложенные друг на друга краями щиты. Поэтому они шли неспешно, их настороженные и мрачные лица выглядывали поверх окованных железным ободом щитов с изображением оленя. У каждого третьего было укороченное копье, остальные вооружились саксами или секирами. Осиное Жало я оставил в брюхе у Ваормунда, а оно мне сгодилось бы. Длинный меч — не оружие для «стены щитов», но я сжимал Вздох Змея, и ему предстояло мне послужить.
— Наш король идет! — воззвал я. — Сдержите их!
— Убейте их! — верещал Эльфверд. — Уничтожьте!
Западные саксы держали копья опущенными. Я предполагал, что задние ряды могут метать их, но ни одно не прилетело. Зато люди Витгара кидали копья поверх наших голов. Острия с глухим стуком вонзались в щиты уэссексцев.
— Проломите их строй! — кричал Этельхельм.
И они шли вперед по-прежнему осторожно и перешагивали через исполинский труп Ваормунда. Щиты их постоянно клацали, задевая друг друга краями.
Враги были уже совсем близко. Они смотрели в глаза нам, мы — им. Люди затаивали дыхание, собираясь с мужеством перед столкновением. Резкие команды гнали их вперед.
— Убейте их! — возбужденно вопил Эльфверд. Он выхватил меч, но благоразумно держался подальше от боя.
— За Бога и короля! — издали клич западные саксы.
И началось. С криками, одним махом они преодолели последние два шага, наши щиты столкнулись и загрохотали. Мне на щит давили, я упирался. Секира врубилась в обод, едва не задев голову, воин со стиснутыми зубами и в грубо починенном шлеме корчил яростные рожи всего в нескольких дюймах от моего лица. Он пытался ткнуть саксом мимо края щита, пока секирщик отжимал щит вниз, но лезвие секиры скользнуло по сделанной ею зарубке, и я налег снова, оттеснив корчащего рожи назад. Финан, должно быть, достал его клинком, потому что воин повалился и дал мне возможность нанести Вздохом Змея укол секирщику.
Стоны людей. Звон клинков. Священники, призывающие своего Бога истребить нас. Мерсийский копейщик у меня за спиной просунул древко мимо моего щита. Я слышал голос Этельхельма с ноткой паники, призывающий своих воинов закрыть ворота. Когда он закричал, я поднял голову и на миг встретился с ним взглядом.
— Заприте ворота! — пронзительно верещал олдермен.
Секира ударила по моему щиту. Я стряхнул лезвие, а мерсиец ткнул копьем. Я выбросил вперед Вздох Змея, почувствовал, что он уперся в дерево, и кольнул снова, но тут Румвальд зажал мой локоть, навалившись на меня. Он заскулил, потом уронил щит и упал. Копейщик у меня за спиной попытался занять его место, но Румвальд отчаянно бился, крича в агонии, и мешал ему. Уэссекское копье пронзило кольчугу Румвальда, потом милосердная секира обрушилась на шлем, проломив ему череп. Копейщик попытался достать западного сакса, но тот перехватил ясеневое древко и тянул его на себя, пока Вздох Змея не уткнулся ему в подмышку.
— Бейте их! — визжал Эльфверд. — Бейте их! Убивайте! Убейте их всех!
— Вы должны закрыть ворота! — ревел Этельхельм.
— Бог с нами! — Отец Ода охрип.
Кто-то в нашем заднем ряду кричал, подбадривая нас. Раненые стонали, умирающие вопили, присущий бою запах крови и дерьма бил мне в ноздри.
— Сдерживайте их! — орал я.
Наконечник копья или сакс достал мое левое бедро. Финан нанес укол. Копейщик из второго ряда перешагнул через тело Румвальда, и его щит сомкнулся с моим. Он продержался достаточно долго, чтобы один раз ударить копьем, потом секира опустилась ему на плечо, оставив глубокую рану, и воин повалился рядом со своим командиром. Секирщик, светловолосый детина с забрызганной кровью бородой, замахнулся на меня. Я вскинул щит, встречая удар, доска треснула в том месте, куда он пришелся. Я резко опустил щит и нацелил Вздох Змея ему в глаза. Воин отпрянул. Другой воин занял место умирающего мерсийца и ударил укороченным копьем, вогнав острие секирщику в пах. Секира вывалилась у того из рук, он взвыл и, подобно Ваормунду, осел на колени. Между «стенами» валялись убитые и умирающие, и врагам приходилось перебираться через тела, в попытке мечами и копьями проложить себе путь к воротам. Барабаны продолжали бить, щиты трещали, западные саксы теснили нас, давя числом.
Потом позади меня послышались рев, крики, топот копыт; кто-то толкнул меня в спину, заставив опуститься на колени. Обернувшись, я увидел всадника, орудующего поверх моей головы длинным копьем. Следом появились и другие: всадники прибывали. Кличи мерсийцев звучали все громче. Я с трудом поднялся. Финан отбросил сакс и достал Похитителя Душ, потому что западных саксов оттеснили, дав нам место для длинных клинков.
— Круши их! — воззвал другой голос, и взгляд мой выхватил на миг Этельстана.
В блестящем шлеме из отполированной стали, окованном золотом, он врубался на скакуне в ряды уэссексцев. Пришел король-воин, славный в золоте, безжалостный в стали, длинным мечом поражая врагов. Его воины гнали коней вслед за ним, орудуя копьями, противник дрогнул.
Строй западных саксов просто рассыпался. Длинные копья мерсийских всадников доставали далеко, хотя в другой битве это имело бы мало значения. Лошадей легко ранить, а испуганная лошадь становится бесполезной для всадника. Но в тот день, у Ворот Убогих, конница мчалась яростным потоком, и вел ее король, рвущийся в бой. Грудь его жеребца была в крови, но конь скакал, вставал на дыбы, молотил тяжелыми копытами. Этельстан гнал воинов вперед, размахивая обагренным мечом, и наша «стена щитов», спасенная от гибели, воспрянула духом. Строй, такой короткий и уязвимый, устремился следом. Бритвульф вернулся и примкнул к атаке, призывая своих воинов следовать за ним. Потом конники Этельстана раскололи вражескую «стену щитов», и западные саксы рассеялись в панике.
Итак, один король пришел, а другой бежал.

— Иисус милосердный, — пробормотал Финан.
Мы сидели на нижней ступени лестницы, ведущей на верхние площадки, откуда убегали противники. Я снял шлем и бросил его на землю.
— Проклятущая жара, — буркнул я.
— Лето, — вяло отозвался Финан.
Все новые потоки воинов Этельстана вливались в ворота. Восточные англы, угрожавшие поначалу нам, побросали щиты и давали понять, что происходящее в городе их не касается. Некоторые вернулись к воротам в поисках эля. Они делали вид, что не замечают нас, а мы не замечали их. Иммар принес мне Осиное Жало. Меч лежал на земле передо мной, в ожидании, когда его вычистят. Вздох Змея покоился на моих коленях, и я постоянно трогал клинок, едва способный поверить в то, что обрел его снова.
— Ты выпотрошил того ублюдка, — сказал Финан, кивнув в сторону трупа Ваормунда.
Тут же валялось еще сорок или пятьдесят убитых из «стены щитов» Этельхельма. Раненых оттащили в тень, где они стонали.
— Он был быстр, — заметил я, — зато неуклюж. Я такого не ожидал. Думал, он лучше.
— Здоровенный мерзавец.
— Это да. — Я посмотрел на свое левое бедро. Кровотечение остановилось. Рана оказалась неглубокой. Меня разобрал смех.
— Что смешного? — спросил ирландец.
— Я дал клятву.
— Ты всегда был дураком.
Я кивнул:
— Поклялся убить Этельхельма и Эльфверда, но не сумел.
— Ты пытался.
— Я пытался сдержать клятву.
— Они, наверное, уже мертвы, — заметил Финан. — И они бы не погибли, не возьми ты ворота. Так что свою клятву ты сдержал. А если они еще не мертвы, то скоро будут.
Я смотрел на город, где продолжалась бойня.
— Однако недурно было бы прикончить обоих, — с тоской пробормотал я.
— Бога ради, ты и так уже сделал достаточно!
— Мы, — поправил его я. — Мы сделали достаточно.
Этельстан и его люди на улицах Лундена устроили охоту на Этельхельма, Эльфверда и их сторонников. А таких осталось мало. Восточные англы не хотели за них сражаться, да и многие из западных саксов просто побросали щиты и оружие. Хваленая армия Этельхельма, самая большая за многие и многие годы, оказалась хрупкой, как яичная скорлупа. Этельстан стал королем.
И в тот вечер, когда висящая над Лунденом дымная пелена окрасилась багряным светом заходящего солнца, король послал за мной. Теперь он был королем Уэссекса, королем Восточной Англии и королем Мерсии.
— Все это — одна страна, — заявил он мне тем вечером.
Мы сидели в большом зале Лунденского дворца. Изначально он был построен для мерсийских государей, затем занят Альфредом Уэссекским, потом его сыном, Эдуардом Уэссекским, а теперь стал собственностью Этельстана. Но Этельстана какого? Инглаландского? Я заглянул в его темные, умные глаза, так похожие на глаза его деда Альфреда, и понял, что он думает о четвертом саксонском королевстве — Нортумбрии.
— Государь, ты дал клятву, — напомнил я.
— Воистину так, — сказал он, глядя не на меня, а на зал, где за двумя длинными столами собрались командиры его войска.
Здесь были Финан и Бритвульф, Витгар и Мереваль. Все пили эль или вино, потому что это был пир, торжество, и победители наслаждались яствами, принадлежавшими побежденным. Кое-кто из западных саксов тоже пировал: те, кто быстро сдался и принес клятву верности новому господину. Большинство все еще были в кольчугах, но Этельстан снял доспех и надел черную куртку из дорогой ткани, поверх которой набросил плащ густого синего цвета. Кайма плаща была расшита золотой нитью, на шее у него висела золотая цепь с золотым крестом, а на голове красовался простой золотой венец. Это был уже не мальчик, которого я долгие годы защищал от врагов. Теперь у него было суровое лицо короля-воителя. И выглядел он как король: высокий, статный и красивый. Но не поэтому враги дали ему прозвище Фэгер Кнапа. Эту презрительную кличку они пустили в ход потому, что Этельстан носил длинные черные волосы, которые заплетал в дюжину косичек, перехваченных золотой тесьмой. Перед пиром, когда меня пригласили разделить с ним место за высоким столом, он заметил, как я смотрю на поблескивающие под золотым венцом ленточки, и с вызовом посмотрел на меня.
— Король и выглядеть должен по-королевски, — словно оправдываясь, сказал он.
— Ну конечно, государь, — ответил я.
Этельстан вперил в меня свои умные глаза, пытаясь понять, не насмехаюсь ли я над ним, но, прежде чем он успел что-то вымолвить, я опустился на одно колено.
— Государь, меня радует твоя победа, — смиренно заявил я.
— Так же и я благодарен тебе за твой вклад, — ответил он.
Потом поднял меня и заставил сесть по правую от себя руку. И, глядя на пирующих воинов, я и напомнил про данное мне обещание.
— Я в самом деле поклялся, — подтвердил он. — Поклялся не вторгаться в Нортумбрию, пока ты жив. — Этельстан помедлил и потянулся за серебряным кувшином с эмблемой в виде оленя Этельхельма. — И ты можешь быть уверен, что я сдержу эту клятву. — Говоря это, он осторожно подбирал слова и продолжал смотреть в зал, но потом повернулся ко мне с улыбкой. — И я благодарен Богу, лорд Утред, что ты жив. — Этельстан налил мне вина из кувшина. — Мне сообщили, что ты спас королеву Эдгифу?
— Да, государь. — Мне до сих пор казалось странным обращаться к нему так, как я обращался к его деду. — Насколько мне известно, она в безопасности в Беббанбурге.
— Ты хорошо поступил, — одобрил король. — Можешь отослать ее в Кент и заверить в моей защите.
— И в отношении ее сыновей тоже?
— Ну конечно! — В его тоне угадывалось возмущение тем, что мне понадобилось даже задавать этот вопрос. — Это же мои племянники! — Он потягивал вино, глядя на столы под нами. — И еще я слышал, что ты держишь пленником Этельвульфа?
— Верно, государь.
— Пришли его ко мне. И отпусти священника. — Он не дожидался моего согласия, не допуская мысли, что я ослушаюсь. — Что тебе известно про Гутфрита?
Этого вопроса я ожидал, потому что Гутфрит, брат Сигтригра, унаследовал трон в Эофервике. Сигтригр умер от чумы, и это было почти все, что Этельстан знал о делах на севере. До него дошла весть, что мор прекратился, и он приказал открыть дороги на Эофервик, но о событиях в Беббанбурге ему не было известно ничего. Не знал он ни о судьбе своей сестры, супруги Сигтригра, ни о моих внуках.
— Государь, могу сказать только, что Сигтригр не любил брата, — дал я осторожный ответ.
— Он норманн.
— Разумеется.
— И язычник, — произнес он, глянув на серебряный молот, до сих пор висевший у меня на груди.
— А некоторые язычники, государь, помогли удержать ворота Крепелгейт открытыми для тебя, — огрызнулся я.
Он только кивнул, вылил остатки вина в свой кубок, потом встал и постучал пустым кувшином по столу, призывая зал к тишине. Чтобы гомон стих и все воины посмотрели на него, Этельстану пришлось постучать раз десять. Он поднял кубок:
— Я хочу поблагодарить лорда Утреда, — король повернулся и кивнул мне, — который сегодня преподнес нам Лунден!
Воины разразились криками, а мне захотелось напомнить Этельстану про помощь Бритвульфа, смерть бедолаги Румвальда, да и про то, сколько хороших людей дрались под Крепелгейтом, готовые сложить голову, а кое-то и сложил. Но прежде чем я успел сказать это, Этельстан повернулся к отцу Оде, сидевшему по левую от него руку. Король предложил священнику службу при дворе — то было предложение, от которого Ода не мог отказаться.
Этельхельм погиб. Его перехватили при попытке сбежать через западные ворота. Мереваль, присоединившийся к главной армии, был одним из тех, кто поднял олдермена на копья. Эльфверд откололся от дяди и всего с четырьмя воинами попытался улизнуть через Лунденский мост, но обнаружил, что дорогу ему преграждает форт на южной стороне: он так и оставался под контролем горстки моих дружинников. Он умолял пропустить его, сулил золото, и наши воины согласились, но, когда Эльфверд въехал в ворота, стащили с коня, отобрали и золото, и корону. Его четверо телохранителей просто смотрели.
Потом, когда люди насытились, пирующие запели, и зазвучала арфа, Эльфверда привели к Этельстану. В зале горели свечи, тени от языков пламени плясали на высоких балках. Юнцу было двадцать лет, но выглядел он лет на шесть или семь моложе. Его стерегли два воина. Вид у него был перепуганный, круглое, как луна, лицо перекосилось от рыданий. Дорогую кольчугу заменила домотканая рубаха, доходившая до колен. Пленника втолкали наверх по лестнице, ведущей на помост. Арфист прекратил играть, пение смолкло, Этельстан поднялся и встал перед столом, так что все в притихшем зале видели встречу сводных братьев. Один был высоким и властным, другой жалким. Стражник держал корону, которая была на Эльфверде во время боя. Этельстан взял ее. Повертел, так что изумруды заиграли в пламени свечей, потом протянул Эльфверду.
— Надень ее! — обратился он к сводному брату, стоящему на коленях. — И встань.
Принц молча поднял голову. Руки его тряслись.
Этельстан улыбнулся.
— Ну же, брат, — сказал он и подал Эльфверду левую руку, помогая подняться с колен, после чего вручил ему корону. — Носи ее с гордостью! Это дар тебе от нашего отца.
Эльфверд удивился, но заулыбался, поверив, что останется королем Уэссекса, пусть и в вассальной зависимости от Этельстана, и возложил корону себе на голову.
— Я буду верен, — пообещал он сводному брату.
— Конечно будешь, — ласково промолвил Этельстан, потом посмотрел на одного из стражей. — Твой меч, — потребовал он и, приняв длинный клинок, наставил его на Эльфверда. — А теперь ты принесешь мне клятву.
— Охотно, — промямлил пленник.
— Коснись меча, брат, — велел Этельстан, все так же ласково.
А когда Эльфверд робко положил руку на клинок, Этельстан сделал выпад. Это был прямой, сильный укол между ребрами. Несчастный отшатнулся, Этельстан последовал за ним, и меч пронзил юнцу сердце. Кое-кто в зале охнул, служанка завизжала, отец Ода осенил себя крестом. А Этельстан просто наблюдал за смертью своего брата.
— Отвезите его в Винтанкестер, — приказал он, когда кровь перестала течь и последние судороги прекратились. Потом вытянул из раны меч. — Похороните рядом с отцом.
Украшенная изумрудами корона скатилась со стола и стукнулась мне о лодыжку. Я поднял ее и на несколько ударов сердца задержал в руках. То была корона Уэссекса, корона Альфреда, и мне вспомнилось, как перед смертью он сказал мне, что это терновый венец. Я положил ее на скатерть и посмотрел на Этельстана:
— Государь, твоя корона.
— Нет, пока меня не коронует архиепископ Ательм, — возразил Этельстан.
Архиепископ, которого держали во дворце почетным пленником, сидел за высоким столом. Он выглядел смущенным, руки его тряслись, пока он ел и пил, но в ответ на слова Этельстана нашел в себе силы кивнуть.
— Лорд Утред, ты придешь на церемонию, — повелительным тоном продолжил Этельстан, имея в виду, что я должен видеть торжественный момент, когда венценосный шлем Уэссекса возляжет на голову нового короля.
— Государь, с твоего позволения, я бы предпочел поехать домой, — попросил я.
Этельстан подумал мгновение, потом коротко кивнул.
— Даю тебе разрешение, — ответил он.
Мой путь лежал домой.

Через какое-то время до нас дошли вести о коронации Этельстана. Церемония состоялась в Синингестуне на Темезе, где воспринял королевский шлем Уэссекса его отец. Этельстан отказался от шлема, настояв, чтобы вместо него архиепископ возложил на его заплетенные золотыми тесемками волосы изумрудную корону. Торжественный момент наблюдали олдермены трех королевств, и мечта Альфреда о едином христианском государстве приблизилась на шаг.
Я сидел на высокой беббанбургской скале — за спиной у меня сиял огнями дом, впереди серебрилось в свете луны море — и думал о мертвых. О Фолькбальде, сраженном ударом копья в «стене щитов» под Крепелгейтом. О Сигтригре, который свалился с горячкой и умер в своей постели с мечом в руке. О двух его детях, моих внуках, тоже покойных. Об Эдит, которая отправилась в Эофервик позаботиться о детях, подхватила заразу и теперь лежала в могиле.
— Зачем она поехала? — спросил я у сына.
— Сочла, что ты бы этого хотел.
Я не ответил ничего, только ощутил вину. Чума не распространилась на север до Беббанбурга. Мой сын перекрыл дороги, грозя путникам смертью, если они попробуют пробраться на наши владения. Мор опустошил земли от Линдкольна до Эофервика, затем перекинулся на широкую плодородную долину в окрестностях столицы, но в Беббанбург чуму не пустили. Ко времени, когда мы добрались по пути на север до Эофервика, она стихла сама по себе.
Королем в Эофервике стал Гутфрит. Его избрали при поддержке датских ярлов, продолжавших править большей частью Нортумбрии. Наша встреча была краткой. Подобно своему брату, он был худощавым и светловолосым, с красивым лицом, но, в отличие от Сигтригра, подозрительным и мрачным. В вечер нашей встречи, когда Гутфрит скрепя сердце угощал меня в своем большом зале, он потребовал дать ему клятву верности. Но не тотчас же: намекнул, что после пира будет достаточно времени для короткой церемонии. Выпив весь мед и эль, он пожелал еще хмельного и громко заржал, когда один из его людей завалил на стол служанку.
— Тащи ее сюда! — крикнул он. — Тащи сюда эту сучку!
Но пока девчонку волокли к помосту, на котором он восседал, Гутфрит облевался и уснул. Мы уехали поутру, сев на коней, оставшихся от разбитой армии Этельхельма, и присягу я так и не принес.
Я ехал домой с моими людьми: с Финаном-ирландцем, с Гербрухтом-фризом, с Иммаром-даном, Видарром-норманном, а также Беорнотом и Осви, саксами. Мы семеро были воинами, а еще мы были братьями. С нами ехали дети, спасенные из Лундена, дюжина освобожденных с корабля Гуннальда рабов и Бенедетта.
А Эдит была мертва.
Наконец я оказался дома, где морской ветер обдувает скалы. Здесь я думал о мертвых, думал о будущем, о трех королевствах, слившихся теперь воедино и желавших присоединить четвертое.
Рядом со мной села Бенедетта. Алайна, как всегда, крутилась поблизости. Девочка притихла, глядя, как Бенедетта берет меня за руку. Я сжал ее ладонь, быть может чересчур крепко, но она не пожаловалась и не выдернула руку.
— Ты не хотел ее смерти.
— Нет, хотел, — возразил я тихо и уныло.
— Тогда Бог простит тебя, — заявила она, потом положила голову мне на плечо. — Он нас создал, — добавила женщина, — так пусть принимает нас такими, какие мы есть. Такова Его судьба.
Я вернулся домой.

Историческая справка

Эдуард Старший, как его называют теперь, умер в июле 924 года. Он правил двадцать пять лет, унаследовав в 899 году власть от своего отца Альфреда, короля Уэссекса. В списке правителей за ним, как правило, следует Этельстан, хотя существует множество свидетельств, что Эльфверд, сводный брат Этельстана, правил Уэссексом примерно месяц после смерти отца. Если это правда, как я, в целях развития сюжета, допустил, то смерть Эльфверда была в высшей степени выгодна для Этельстана — благодаря ей он стал королем трех южных государств саксонской Британии: Уэссекса, Восточной Англии и Мерсии.
Бо́льшая часть содержания романа — вымысел. Нам неизвестны обстоятельства гибели Эльфверда, и смерть настигла его, вероятнее всего, в Оксфорде, а не в Лундене, и прошел еще целый месяц, прежде чем западные саксы признали Этельстана новым государем. Он был коронован в Кингстоне-апон-Темз в том самом году и стал первым королем, настоявшим на возложении на чело короны, а не шлема. По большей части причиной нежелания принять Этельстана в качестве короля были слухи о том, что Эдуард не был женат на его матери, а их сын — незаконнорожденный.
В результате правления Эдуарда бо́льшая часть Южной Англии оказалась свободной от ярма викингов. Стратегия Альфреда, заключавшаяся в строительстве бургов, то есть сильно укрепленных городов, была воспринята Эдуардом и его сестрой Этельфлэд в Мерсии. Восточную Англию, бывшее государство данов, завоевали, ее города укрепили. Эдуард построил цепь бургов вдоль валлийской границы и на севере Мерсии, чтобы предотвратить набеги из Западной Нортумбрии, где располагались многолюдные поселения скандинавов. Королем Нортумбрии был Сигтригр, норманн, сидевший в Йорке, и исключительно ради сюжета я сдвинул его смерть на три года вперед.
Король Альфред, без сомнения, мечтал о единой Англии, или Инглаланде, общем государстве для всех, кто говорит на «энглиском» языке. Это кажется очевидным, хотя, по правде говоря, житель Кента не разобрал бы почти ничего из сказанного обитателем Нортумбрии и наоборот, но тем не менее это был один и тот же язык.
Альфреда знали как человека в высшей степени благочестивого, воцерковленного, и единство всех христиан, будь то саксы, даны или норманны, было частью его мечты. Обращение являлось почти столь же важным, как завоевание. Взойдя на престол отца, Этельстан унаследовал сильную державу, государство, включавшее бо́льшую часть англоговорящих, но на севере бельмом на глазу оставалось еще одно королевство, частично христианское, частично языческое, населенное данами и норманнами: Нортумбрия. Развязке судьбы этой страны предстоит подождать до следующего романа.
Этельстан правил пятнадцать лет и завершил объединение англоговорящих народов. Он не женился, не оставил наследника, и потому престол после него перешел сначала к Эдмунду, старшему сыну Эдуарда и Эдгифу, потом к младшему брату оного — Эдреду. Местом финальной битвы книги я выбрал Крепелгейт, или Криплгейт, и хотя это название не уходит вглубь до саксонских времен, я выдумал указ Альфреда, дающий калекам право собирать у этих ворот милостыню.
«Меч королей» — это вымысел, но я надеюсь, он отражает малоизвестный нам процесс образования страны, получившей название Англия. Ее рождение еще впереди, и оно окажется кровавым, но Утред проживет достаточно, чтобы стать свидетелем этого события.